Передо мной, как войско на параде, замер ещё не распечатанный набор голландской гуаши. Краски в стеклянных баночках выстроились в шеренгу и гордо выпятили грудь. Какая палитра! Прежде я о таком и не мечтал! Кобальт, кадмий, стронций, охра, киноварь, ультрамарин, умбра, сиена жжёная, сажа газовая, белила свинцовые. Да и бумага на моём столе тоже лежала непростая. Французская, с тиснением.

Меня признали одним из лучших графиков, и мне полагались самые качественные импортные материалы. Мои работы должны быть на высшем уровне. На этот раз мне заказали оформить пачку вафель с ура-патриотическим названием «Первомайские». Ко Дню солидарности трудящихся всё вокруг становилось пунцовым. Даже балкон нашей квартиры оборачивали кумачом.

Открыв одну из красок, я несколькими мазками воплотил эту идею.

Из телевизора раздались позывные «Кабачка». А с кухни – голос моей жены:

– Димка, я опять всё пропускаю! Ни одной передачи не вижу. Целыми днями торчу у плиты как проклятая. Пока я прибегу в комнату, на экране уже титры идут!

Мастерская находится у меня дома. Многие завидуют. А сыну не все верят: мол, его папа рисует фантики. Всё же оформление кондитерской продукции – не самый распространённый вид промысла.

– Киса, я и сам сижу к экрану спиной! – крикнул я в сторону кухни и поспешил за стол. К обеду Нинка нажарила свиных отбивных. Мы с женой любим вкусно поесть. Но после нашего голодного детства излишества вполне допустимы.

В конце тридцатых моего отца журналиста переводили из одной воинской части в другую. Наша семья ездила вслед за ним. Папа был красавцем – ну как такого оставишь одного? Мать отложила свои мечты об учёной степени – и рожала, рожала… Родители завели бы и ещё детей – война помешала.

В начале боёв мы оказались под фашистами, но тем не было никакого дела до трёх белокурых малышей. У себя дома они оставили точно таких же. Потом нашу семью эвакуировали. В сорок пятом мы вернулись в Ленинград. Отец умер от контузии, а меня с братьями, мамой и бабушкой поселили в деревянном бараке на удалённом острове Голодай. Там все мы жили как одна семья: в каждой комнате – свой личный борщ, но общий пирог на кухне и песни за общим столом.

Мать устроилась в свой пединститут на ставку лаборантки. Она мечтала возобновить карьеру и приезжала домой только ночевать. Нас растила бабушка. Послевоенный рацион был скудным. Мой живот почти приклеился к спине, мы с братьями худобой напоминали борзых щенков. Братья вытянулись и пошли в спорт, а я поступил в художественную школу. Отныне я коротал время в залах Эрмитажа, делая копии с картин старых мастеров. Я гулял по Летнему саду и Петергофу, рассматривая скульптуру. Какое всё же счастье жить в Ленинграде! Ежедневно видеть всю эту красоту!

Меня с головой накрыла любовь. Никогда я не встречал таких красавиц, как Нинка. Едва завидев её, вспыхивал от страсти! Из-под пуховой шапочки-«менингитки» на лоб моей нимфы падала чёлка, а на затылке девушка собирала волосы в узел. Как древнегреческая богиня. Странно, что Нина не пошла на сцену и сделалась архитектором.

Она стала моей постоянной моделью. Мать осталась недовольна таким выбором: «Худая какая! И зачем нам эта интеллигенция?» Она-то присмотрела невесту на свой вкус – мордатую деваху из нашего же барака. Но моя жизнь уже принадлежала Принцессе.

Женихи ходили к ней табунами. А Нинка предпочла меня. Вскоре мы поженились. В день свадьбы она надела чёрное платье. На белое не было денег. «В следующий раз!» – смеялись мы. Обручальные кольца? Моей жене кольцо подарила крёстная. У меня крёстной не было.

Я переехал к Нинке, в нашем бараке места и так не хватало. Отныне предстояло жить с мамой и братом жены. Нас поселили в углу за шкафом. Помню укусы клопов и настенный коврик, чайный гриб и оранжевый абажур с бахромой, штоф с рябинками и буфет со скрипом… Послевоенный уют довершала радиоподушка – радиоточка, вшитая внутрь думочки, тёщино ноу-хау.

Вонючей мастикой я натирал паркет в местах общего пользования и затем драил пол до блеска. Это называлось «дежурить по квартире». Дежурство сдавали все по очереди. «Ничего, скоро я заработаю на собственное жильё!» Аромат, исходивший от газовой колонки, переплетался с запахами мастики, затхлости и свежевыстиранного белья.

Через год Нина родила сына, мы снова оказались в тесноте. Маленькие дети кричат, и не всем соседям это нравится. Пелёнки развешивали на кухне. Не в комнате же. Иногда сосед ножницами срезал бечёвку, на которой сушилось бельё. Начинался скандал.

Что сказать о тёще? Она была хорошей женщиной с крайне властным нравом. Половина её жизни прошла при Сталине. Страх был у Нинкиной матери в крови. Она привыкла жить с оглядкой. В их семье все были архитекторами: сама тёща, её покойный супруг, их дочь. Малолетнего брата жены обязали выбрать тот же путь. Я было заразил мальчишку страстью к живописи. Но его принудили поступить так, как велела мать. «Своего воспитывай!» – услышал я.

Устав от постоянных стычек, стал копить на вступительный взнос в жилищный кооператив. Моя Принцесса достойна жить во дворце! И не коммунальном! Такие дворцы только начинали строить – теперь их свысока называют «хрущёвками». Я был полон сил и желания осчастливить свою любимую.

Кто первый предложил мне оформлять кондитерские фантики – уже и не припомню. До меня на конфетах изображали банальные цветы. Я стал придумывать оригинальный дизайн и захватил всю эту нишу. На моих этикетках появились виды города, разноцветные звери и герои столь любимых детворой мультфильмов. Я переплетал это с орнаментами народов нашей страны. Отыскивал их в читальном зале этнографического музея. Кроме того, использовал кальку, фольгу, пергамент и ввёл в обиход многослойные фантики. Я был признан лучшим среди оформителей сладкого, наконец заработал на квартиру и вступил в жилищный кооператив. ЖСК «Художник».

Тёща страшно ругалась: «Мне, – говорила она, – даже стыдно перед соседями! Они думают, что моя дочь вышла за афериста. За сущую ерунду тебе платят такие бешеные деньги!» Сущей ерундой она называла промышленный дизайн. О нём ещё мало кто слышал. Я проектировал флаконы для парфюмерии, настольные лампы и дизайн скоростных поездов. Тёща угомонилась и замолчала, когда я приобрёл предмет настоящей роскоши – телевизор с линзой, ставший украшением коммуналки.

Ура! Хрущёвка! Скоро моя Принцесса переедет в свой собственный дворец! Этот пятиэтажный дом оказался престижным: в нём уже жили мой декан, несколько искусствоведов и директор комбината цветной печати. Через пять лет он стал штамповать мои этикетки.

Жена уволилась с работы. Но об этом до времени мы решили молчать, чтобы не давать тёще пищу для ругани. С ней у нас установились дружеские отношения. Она обожала внука и, выйдя на пенсию, зачастила к нам чуть ли не ежедневно. А у моего крошки-сына появилась собственная комната.

Шоколад считался твёрдой валютой: конфеты «Ассорти» легко обменивались на французский парфюм или билеты в Кировский театр. Наконец мы зажили достойно. По случаю я раздобыл целый килограмм «Мечты» – шоколадного десерта, внутрь которого помещают тающее во рту печенье, шоколадную же начинку и цельный орех. Мечты много не бывает, я ел и ел. Съел бы весь килограмм, меня остановила жена:

– Хватит объедаться. Давай предложим соседям.

Мы угостили своих друзей, а оставшееся сын раздал во дворе. С тех пор про меня шептались: «Смотрите, идёт килограмм мечты!» Липкое прозвище приклеилось намертво.

К хорошему привыкаешь быстро. Вскоре Нинку стало трудно отличить от прочих жён художников: те же манеры, тот же уверенный взгляд. До зрелых лет моя жена официально нигде не работала. Я дал ей ласковое прозвище Киса. Шапочку-«менингитку» из козьего пуха моя Киса со смехом закинула вглубь антресолей, ещё когда мы выезжали из коммуналки. Днём Киса обходила полупустые советские магазины в поисках провизии. По случаю ей удавалось достать буженину или осетрину, временами на прилавки выбрасывали рыбу (неважно какую), синюшную курицу, связки сосисок, сервелат и столь любимую всеми докторскую колбасу.

По праздникам мы выставляли в середину большой комнаты раскладной стол и принимали гостей. Салат оливье сменяла неизбежная селёдка под шубой. После наполеона всем хотелось музыки. Киса считала, что петь за столом – слишком по-сельски. Она ставила на полированный проигрыватель «Эстония» пластинку из своей коллекции, и гости танцевали. Кто как умеет.

Мы с трудом умещались в хрущёвке, семья была огромная. С каждым днём я любил Нинку всё сильнее! Многие художники женились во второй раз – на молодых. Их бывшие половины после, скажем, двадцати лет брака оставались не у дел. Я не мог этого понять: как же так? Жена отдала тебе свои лучшие годы! Ты же клялся в верности! Но я оказался исключением, классическим однолюбом.

На лето снимал домик на Заливе. На даче жилось привольно. К тому же мы оставались рядом с Ленинградом, и гости у нас не переводились. Все хотели окунуться в Финский залив, поиграть в дурака, выпить вина… Осока, сосны, песок. И люди, люди.

В пригород мы вывозили часть домашней обстановки, мои краски и нашего кота. Пушистый сибиряк Пуня часто пропадал из дома на несколько дней, а по возвращении отсыпался целую неделю. Потом Киса вычёсывала его пушистую серую шерсть. Один раз этой шерсти набралось столько, что впору было вязать свитер. Но кому? Тому же коту? Пуня ежедневно приносил к порогу дохлых жаб и задушенных мышек: мол, не зря он хозяйскую рыбу ест!

Этого красавца мы считали членом семьи почти четверть века. Наш милый котик постоянно держал Нинку в поле зрения, он следил за ней из всех углов. Та лишь улыбалась: «По-моему, он в меня влюбился».

По соседству от нас возвели типовой кинотеатр «Планета». «Мимино», «Экипаж» и «Служебный роман» мы впервые увидели именно там. Ярчайшие впечатления! Выходя из кино, оказывались на нашей любимой дубовой аллее. Она вела к дому, где нас ждал сын. Казалось, этой счастливой жизни не будет конца.

Нинка каждую минуту что-то напевала. В нашем доме постоянно звучала музыка. Мы с сыном не изнуряли себя на турнике и не потели на футбольном поле. Я учил сына рисовать. Надеялся, что он пойдёт по моим стопам, как это делали дети художников, которые жили в нашем ЖСК. За своим рабочим столом сын станет творить красоту и воплощать мечты близких. Многие художники уходили в загул и просто пропивали свои заработки – но мы же не такие?

Заканчивались восьмидесятые. Страна менялась, менялись и мы. Отпрыску снова требовалась отдельная комната. Хрущёвка поджимала нам в плечах. Двухкомнатный дворец, который я так усердно возводил для своей Принцессы, стал нам тесен.

В девяностом мы переехали в огромную «трёшку». Покидали прежнее жилище с болью – мы так о нём мечтали! Мы переезжали только ради сына!

В новом жилище потекла уже совсем другая жизнь. Наш сын вырос и посмотрел мир. В любой стране он скупал сладости и привозил их мне вместе с фантиками. Из Индии притащил диковинные конфеты с чёрным перцем. Странный вкус, но мне понравилось. На них не было упаковки вообще.

Сын стал тележурналистом и сутками пропадал у себя на студии. Я вспомнил, как тёща заставила своих детей пойти в архитекторы, и промолчал. У каждого свой путь. Не надо никого принуждать!

Мои энциклопедические познания во всех сферах искусства не желали задерживаться в голове новоявленного телевизионщика. С первой зарплаты сын купил для меня доисторический стол, покрытый зелёным сукном. Видимо, за ним заседала ещё редакция большевистской «Правды». Ведь до переноса столицы в Москву главную газету страны печатали в колыбели революции. За размеры я прозвал этот стол аэропортом. «Вот теперь развернусь!» – радовался я.

Однако работы у художников становилось всё меньше. Киса кричала с кухни:

– Уже сын работает на телевидении, а я по-прежнему пропускаю всё самое интересное! Пора повесить над плитой хоть маленький телевизор.

Пора! Но на что его купить? Чтобы меня поддержать, Нинка пошла работать. Конечно, на кондитерскую фабрику.

В девяностые работы у меня не стало совсем. Вместо моего «Кара-кума» на сладкое теперь покупали модный «Баунти». Рекламный ролик сняли на побережье Таиланда. Вот бы мне их бюджет! Но в новой реальности я не был нужен.

Наша семейная подушка безопасности превратилась в пыль. Долгие годы жена откладывала на чёрный день, а когда он настал, мы обнаружили, что разорены! Как-то раз я спросил:

– Киса, почему рядом с тобой оказался я? Ты же могла выбрать любого.

Жена улыбнулась:

– Такого огромного сердца, как у тебя, я бы не нашла ни у кого.

Узнав о её болезни, мы бросились к докторам. Но они лишь подтвердили вердикт.

Киса ушла первой. Её наследственность оказалась ещё хуже моей. Мы были безутешны. Чтобы отвлечься, тёща взялась разбирать антресоли и наткнулась на шапочку-«менингитку». Расплакалась. В эти дни мы с ней стали особенно близки.

Я прожил ещё пять лет. Сын похоронил меня рядом с женой. Любовь оказалась длиннее жизни и сильнее смерти.