Григорьич идёт мне навстречу – высокий, статный, в сшитой на заказ военно-морской фуражке «аэродром», в зеркальных чёрных очках, скрывающих половину лица, в кремовой рубашке с майорскими погонами, отутюженных чёрных брюках и щегольских неуставных штиблетах. Руки заложены за спину, походка человека, гуляющего в ластах.

Григорьич дефилирует не по Невскому проспекту и не по Тверской. Мой первый начальник, начмед авиационно-технической базы, движется по кипарисовой аллее степного крымского гарнизона. Впереди здание штаба батальона авиационно-технического обеспечения. Позади медcанчаcть – военно-морской лазарет на 25 коек и складские помещения.

– Ну-с, Владимир, – говорит мне Григорьич. – Куда намылился? В штаб? На хрена он тебе сдался? Тебя туда вызывали? Так и не хрен туда ходить. Пойдём, лучше пообщаемся…

В кабинете начмеда общение неизменно начинается с хорошей чачи или коньяка. Григорьич всегда пьёт из чайного стакана, окрашенного многолетней заваркой в коричневый цвет, а мне полагается гостевая кружка, с вензелем «ВВС», тоже коричневая внутри.

– Ты мне изложи честно свою жизненную концепцию, – говорит Григорьич после первого глотка. – Мне как твоему шефу важно знать, чем ты дышишь, о чём мечтаешь, какие строишь планы. По мне, так ты странный – попал служить в прекрасный крымский гарнизон у самой кромки Чёрного моря, а жениться не хочешь, в очередь на квартиру не встаёшь, гараж не строишь… Да ещё и стихи пишешь! Я думал – это так, херня, но замполит наш просветил, что тебя в центральной прессе печатают, в Москве о тебе знают… Согласись, как-то некомфортно. По мне, так у молодого офицера должны быть земные желания.

Отвечаю, что квартира холостому лейтенанту не положена, спасибо, что выбили для меня отдельную комнату с удобствами в лётной общаге, с балконом и собственным санузлом. Жениться я пока не собираюсь, потому как есть цель – поступить обратно в родную Академию и остаться там преподавать, жить в Ленинграде. В конце концов, задача-минимум: перевестись в солнечный белокаменный Севастополь. А здесь?.. Здесь только деградировать! Врач должен учиться, развиваться…
Григорьич поднял стакан, приглашая сделать по второму глотку, а проглотив «Коктебель», спросил:

– Значит, по-твоему, я деградировал? Так?

Коньяк застрял в глотке.

– Да ладно, – потеплевшим голосом произнёс начмед. – Сам вижу, что деградировал… Зато семья, квартира у моря, тишина, покой. Видел, какие плантации у меня за лазаретом? Хочу ещё и сад. И гараж! Гараж в гарнизоне – это не просто гараж. Это бунгало! Фазенда!.. У нас о людях принято говорить: «Он был вхож в лучшие гаражи гарнизона». Звучит? В конце концов, ты запросто можешь стать лучшим поэтом и лучшим врачом гарнизона. А вот в Ленинграде сможешь стать лучшим поэтом? Лучшим врачом?

– Стремиться надо, – отвечаю.

– Ладно, давай ещё по глоточку. Хорош коньячок! Давленым клопом и ванильным сахаром не воняет. Проглотил? Отлично. Теперь о более важном, а то поперхнёшься… Готов?

– Готов, – отвечаю, а сам насторожился – чего Григорьич на этот раз удумал?

– Антонину знаешь? Ну, председательшу профкома нашей авиабазы. Дочка у неё, красавица Лида… Нынче школу оканчивает. Золотая медалистка! Так вот, Лида в тебя влюбилась с тех пор, как ты у них в школе КВН судил. Но только слово офицера, что ни-ни!.. Так вот, шикарная девочка! Восемь лет – отличная разница. Можешь начинать дружить, мама всё устроит. А получит аттестат – так и в загс. Папа у неё прапорщик, но завскладом! Дом строит двухэтажный в ста метрах от кромки прибоя… Можете валить с Лидой в твой Ленинград учиться, а сюда будете на отдых приезжать. В перспективе дом вам останется, как знать, может опротивеет балтийская сырость… Ну, ещё по глоточку, и давай дуй, переваривай.

С трудом проглотил. Весь вечер думал о том, что Лида и вправду хорошенькая… Но почему именно я?

– Владимир! – строго говорит Григорьич. – Жалуются на тебя офицеры нашей базы… Нет-нет, ничего личного. Просто ты слишком гуманно проводишь амбулаторный приём, выдаёшь матросам много справок об освобождении от занятий и работ. А матрос, Владимир, это тот же ребёнок, только с большим членом. В общем, так: сегодня образцово-показательный амбулаторный приём в лазарете проведу я.

Странно, но мне Григорьич присутствовать на приёме запретил. Я сидел в вестибюле и наблюдал, как пациенты один за другим входили в кабинет и с интервалом в две минуты вылетали обратно. И все при этом почему-то смущённо улыбались. Спустя полчаса амбулатория опустела.

– Секрет прост! – объявил спустя полчаса Григорьич. – Ты можешь послать человека, но он должен выйти из кабинета улыбаясь! А теперь ответь, на хрена ты госпитализировал в лазарет матроса Унифация?

Ответил, что Унифаций этот является художником и обещал мне обновить за десять дней наглядную агитацию. В самом деле – как ещё обновить эти стенды в вестибюле лазарета?

– Ну-ну, – сказал Григорьич и пожал плечами.

Спустя неделю разразился скандал.

– Владимир! – кричал начмед. – Объясни начальнику штаба, почему ты устроил каникулы Бонифация?! И кто за это будет отвечать?!

Оказалось, грек Унифаций ночью сбежал из лазарета и пропал. Слава богу, обнаружили «Бонифация» спустя двое суток у санитарки местного гинекологического санатория. Коварного эллина препроводили на гарнизонную гауптвахту, а через десять суток Унифаций заявился ко мне на приём и предъявил распухшее достоинство.

– Товарищ лейтенант, спасайте! А я вам взамен всю наглядную агитацию на пять лет вперёд обновлю!

– Ну-ну, – прокомментировал Григорьич, но перечить не стал. Бонифация и в самом деле надо было лечить.

Итоговая проверка медицинской службы Черноморского флота признала наглядную агитацию нашего лазарета лучшей среди гарнизонов. И командир базы объявил нам с Григорьичем благодарность.

А через неделю Унифаций снова заявился ко мне с распухшим пенисом…

– Бонифаций! – взревел заявившийся на обход Григорьич. – Может, тебе это… ампутировать? Так я распоряжусь!..

– Не-не, товарищ майор! Я отблагодарю! Я вам нарисую! Скажите, что вам ещё нарисовать?

– Конный портрет лейтенанта Гуда в образе Дон Кихота! И себя рядом типа этого… как там его… Санчо Пансы!

…В лазарете уже год лежит матросик – молдаванин по фамилии Албу, агроном по гражданской специальности. В батальоне связи этого Албу замордовали «деды», чуть не довели до самоубийства, и комбат спрятал бедного «духа» в лазарет.

Теперь за лазаретом в степи освоен гектар целинных земель с четырьмя парниками, где молдавский агроном снимает по три урожая овощей в год. Доволен Григорьич, доволен комбат, доволен командир авиабазы, довольны медперсонал и пациенты лазарета, доволен сам матросик Албу, который прямо из парника отправится на дембель, а Григорьич подыщет нового агронома, ибо дедовщина непобедима…

Восемь ночных дежурств по лазарету в месяц – это полная ставка в гражданских медучреждениях. Но я лейтенант, моя служба не нормирована, хотя… Если утро выдаётся тихим, отправляюсь после сдачи дежурства к морю и долго бреду по кромке в сторону курортного посёлка Николаевка… Зимний штиль прекрасен, вода на горизонте сливается с небом, изредка лениво покрикивают чайки, а дельфины загоняют у берега ставридку, и серебристые рыбки, спасаясь от гибели, порой выбрасываются на песок… Полусонный лейтенант бредёт в этом раю и мечтает о балтийской слякоти, о Ленинграде, об академической кафедре и метро… Это ж надо так!..

Возвращаюсь в лазарет с мечтой о чашке кофе, а Григорьич тут как тут:

– Володя! Где шляешься? Тут к тебе Антонина Лидочку привела. Дуй в амбулаторию, они тебя уже полчаса дожидаются.

Грудки с бледно-розовыми сосками напоминали два яблочка «белый налив». «Хорошая девочка Лида!..» Мама утверждает, что у Лиды «перед выпускными экзаменами разболелось от перегрузок сердечко», привела дочу ко мне, объяснила ситуацию и… осталась ждать в коридоре.

Нацепил фонендоскоп, старательно вслушиваюсь, но… вижу только грудки.

– Скажите, я не умру? – спрашивает пунцовая от стыда девочка Лида. – Что у меня с сердцем?

Накануне в газетах написали, что в каком-то городе десятиклассница умерла на госэкзамене от сердечного приступа.

– С-с-стучит! – заикаясь, отвечаю точь-в-точь как великий актёр Никулин в «Бриллиантовой руке». А на деле я ничего не слышу, я только вижу и… заикаюсь.

Мне кажется, у Лиды с сердцем проблем нет. Но вдруг я ошибаюсь? Надо позвать из ординаторской врача Римму Михайловну, она хороший терапевт. И пусть это даже ударит по моей репутации…

– Ничего страшного. Нормальное сердечко, – успокаивает Римма Михайловна, передавая мне фонендоскоп. – Витамины, сон, хорошие эмоции…

Но я уже не успокаиваюсь, везу Лиду в расположенный неподалёку военный санаторий. Начмед санатория, молодой подполковник, кардиолог, встречает радушно. Ещё бы! Неделю назад Григорьич выделил ему взвод матросов для «приведения в порядок территории».

Лиде делают кардиограмму в покое и с нагрузкой, а ещё фонокардиограмму.

– Всё у девочки хорошо, – заверяет опытный спец и, придержав меня на секунду, с улыбкой шепчет: – Неужели вам непонятно? Женитесь, коллега! Кажется, это и есть для вас тот самый случай…

На обратном пути Лида делано смотрела в окно медицинской «буханки», а прощаясь, спросила:

– Володя, вы придёте на выпускной? Нам с мамой было бы очень приятно вас видеть.

Перед зеркалом в кабинете Григорьича мы по очереди примеряем огромную генеральскую фуражку с золотыми листьями на козырьке. Обладатель фуражки сейчас лежит в процедурной под капельницей.

Сиятельный московский генерал инспектировал учебный центр авиации, а дальше всё по классике – банкет, баня с официантками лётной столовой, а ночью гипертонический криз…

– Надо бы в госпиталь, товарищ генерал, – робко намекнул поутру Григорьич.

– А на хера?! – взревел инспектор. – Вас тут куча дармоедов в гарнизоне! Вот и лечите! А не то я вас!..

Подтекст: у генерала тоже есть начальство, и он боится, что всплывёт вся подноготная его «инспекции».

И вот генерал лежит в процедурной. Капельницу ему ставит опытнейшая медсестра Давыдовна, возрастом за шестьдесят, но в прошлом операционная сестра фронтового медсанбата. Надо бы генералу назначить ещё что-нибудь «для души»…
– Кипарисову! – грозно шипит Григорьич. – Кипарисову сюда немедленно! Явилась? Так! Надевай свой бесстыжий мини-халат – и в процедурную…

– А что делать-то? – недоуменно спрашивает молоденькая медсестра Аля Кипарисова.

– А ни хрена не делать! Ходи у генерала перед глазами туда-сюда, сюда-туда. Сверкай голыми загорелыми ножищами… Давай, давай, дуй!
Капельница капала, Алевтина сверкала, а мы примеряли генеральскую фуражку. Я в ней утонул по плечи, а вот Григорьич стал грозен и неотразим. Минуту покрасовался и молвил:

– Есть идея. Ты за меня, если что.

И прямо в фуражке вышел.

Потом оказалось – Григорьич в позолоченной фуражке пошёл в расположенный рядом штаб авиабазы, распахнул дверь кабинета своего заклятого недруга помначштаба и грозно рыкнул:

– Блажко? Уволен на хер!

– Представляешь? – смеялся потом Григорьич. – Раскрывается дверь, и вплывает голова в чёрных очках и фуражке генерал-полковника. «Уволен на хер!» И Блажко натурально сковырнулся со стула!

А генерал спустя два часа стал как огурчик.

– Это всё ноги! Ноги Алевтины! – восклицал Григорьич, наливая чачу – себе в коричневый от заварки стакан, а мне в гостевую кружку. – Однако заметь, Владимир, Алевтину я тебе не сватаю, потому как полная дура. Хочет замуж за пилота, а в голове мякина.

Месяц спустя медсестре Але исполнилось двадцать три года. Упросил грека Унифация нарисовать ей в подарок открытку – с неба на лазарет пикирует ТУ-22М, и пилот прямо из кабины надевает Але на пальчик обручальное кольцо.

– Ах! – воскликнула медсестра и зарделась.

Спустя ещё месяц в лазарет заявилась, можно сказать, греческая делегация: папа, мама, тёти, дяди, дедушки, бабушки, братики-сестрички легендарного грека Унифация.

– Товарищ лейтенант четырежды меня спас! – провозгласил Унифаций.

Поднялся шум, гвалт, мужчины пожимали мне руку, женщины целовали. Потом подарили огромный кувшин домашнего вина, который мы долго осваивали с Григорьичем…

– Четырежды спас от триппера! – всякий раз приговаривал начмед. – Каникулы Бонифация – вот и вся служба этого раздолбая.

Сходил в школу на церемонию выпуска Лиды, скромно постоял в сторонке, полюбовался красивой девчонкой в выпускном платье и… ушёл. До сих пор не могу объяснить свой поступок.

Осенью меня перевели служить в Севастополь, который и стал моей судьбой. А в Петербург (Ленинград) вернулся уже военным пенсионером.

Эпилог. Лида поступила в Харьковский университет, и больше о ней, к сожалению, ничего не знаю. Мало о чём сожалею в своей жизни, но… Лучше Лермонтова не скажешь: «Так храм оставленный – всё храм, кумир поверженный – всё бог!»
Грек Унифаций демобилизовался и исчез с радаров. Надеюсь, гонореей больше не болел. Поискал в интернете: фамилия Унифаций скорее не греческого, а римского происхождения, от латинских слов unus (один) и facere (делать, совершать)… Да уж!

Медсестра Кипарисова так и не вышла за лётчика. Спустя пять лет уволилась из лазарета и вернулась к маме в Тамбов. Ныне Але под семьдесят. Если жива.

Почти все мои приятели пилоты рано ушли на пенсию и вскоре умерли. Стресс, алкоголь, вибрационная болезнь – это я к тому, что государство не зря отпускает на покой 37-летних мужиков.

Григорьич прослужил на авиабазе ещё пять лет. Перед дембелем «сходил» в соседний гарнизон «за подполковником», а потом неожиданно уехал от своего любимого Чёрного моря и плантаций на Ставрополье. В соцсетях Григорьича нет, сослуживцы о нём ничего не знают.

В моей памяти Григорьич всё ещё идёт мне навстречу по гарнизонной аллее – высокий, в огромной фуражке «аэродром» и чёрных очках, руки заложены за спину. Идёт, вскидывая ноги, как в ластах! Хочется верить, что мой первый начмед жив, хотя Григорьичу ныне под девяносто. Неужто жизнь прошла?