В 1985 году на вечере «В кругу друзей», посвящённом Эльдару Рязанову, выступал дуэт Ширвиндт – Державин. Помните, Михаил Михайлович выходил там в роли иностранной женщины?

– Мы с Мишей создавали этот образ втайне от всех, только Шура, естественно, знал обо всём, – рассказывает жена Державина Роксана Бабаян. – Платье Миша взял в театре, парик тоже, а босоножки мы ему подбирали на Тишинском рынке. Тогда целая толпа собралась – наверное, со всего рынка люди сбежались. Державин босоножки примеряет! А он ещё так тщательно к вопросу подошёл: «Нет, здесь немного подъём жмёт. Нет ли другого размера?» Капризничал, пока босоножки идеально не подошли.

Ресницы наклеили, клипсы надели, сумку я ему свою впихнула. И до самого выхода на сцену никто этого не видел – мы переодели Михаила Михайловича прямо за кулисами в одну секунду. Даже кольца успели надеть и браслет под цвет люрексового платья. Когда он вышел, все буквально полегли от хохота – и за кулисами, и в зале!

Если уж вспомнили Ширвиндта…

Однажды Григорий Горин, Марк Захаров и Андрей Миронов отправились в гости к Александру Анатольевичу. Весна. Хорошее настроение. Входят во двор, видят – валяется чугунная отопительная батарея. Захотелось пошутить. Взяли эту грязную тяжеленную батарею и потащили на третий этаж. Дверь открывает Ширвиндт.

– Дорогой Шура, – говорит Горин, – прими наш скромный подарок. Пусть эта батарея согревает тебя теплом наших сердец.

Александр Анатольевич морщится.

– Ребята, – говорит он, – шуточка так себе, на троечку. Несите батарею туда, где взяли. И поскорей!

Делать нечего. Гости чертыхаясь тащат проклятую батарею во двор и бросают на землю.

– Чтобы шутка сработала, – говорит вдруг Марк Захаров, – её нужно довести до абсурда.

Мысль подхвачена, друзья вновь берутся за батарею и тащат её на третий этаж. Дверь опять открывает Ширвиндт.

– Дорогой Шура, – говорит Андрей Миронов, – прими наш скромный подарок!

– Вот это другое дело, это уже остроумно, талантливо. Вносите! – одобрил Ширвиндт.

К слову, о Григории Горине. Мало кто знает, откуда такой псевдоним у сатирика и драматурга.

Сам он рассказывал об этом так: в 1961 году он, по паспорту Григорий Израилевич Офштейн, принёс на радиостанцию свой юмористический фельетон.

– Текст приняли, но с одним нюансом, – вспоминал Григорий Израилевич. – Дело в том, что в то время в конце каждой передачи обязательно называли авторов фельетонов. И редактор сказал, что мою фамилию вряд ли пропустят, поэтому нужно придумать псевдоним. Я вспомнил девичью фамилию матери – Горинская. А потом придумал производную от этого аббревиатуру Горин: Григорий Офштейн Решил Изменить Национальность.

Эту историю рассказали работники «Аэрофлота». Не секрет, что поэт Евгений Евтушенко часто летал в Америку и был, естественно, заинтересован в хороших отношениях с этой авиакомпанией. Тем более что летал Евгений Александрович только бизнес-классом.

Однажды он пришёл к генеральному директору «Аэрофлота» и стал просить бесплатный билет в Нью-Йорк. Тот подумал и ответил, что билет даст только в том случае, если Евтушенко напишет стихотворение об «Аэрофлоте» и передаст компании права на его использование. Евгений Александрович попросил лист бумаги, ручку и чашку кофе.

Думал он не более пяти минут и вскоре вывел на бумаге:

«Аэрофлота» добрая рука
Вас нежно пронесёт сквозь облака!

После чего немедленно получил билет в Америку.

Эстрадный певец Борис Моисеев отправился в очередное концертное турне по городам России. Перед каждым своим концертом он со сцены приветствовал зрителя: «Здравствуй…» – и далее называл город, в котором находился.

Однажды он приехал из Самары в Тольятти, вышел на сцену и произнёс: «Здравствуй, Самара!» Музыканты и танцоры шепчут ему: «Мы в Тольятти». Тогда Борис исправился: «Здравствуй, Самара, – говорил я вчера. А сегодня говорю: здравствуй, Тольятти!»

И ещё об эстрадных артистах. На этот раз о концерте Николая Баскова в городе N.

После очередной песни в его исполнении на сцену вдруг вышла женщина и протянула коробку. Артист заглянул туда и увидел перепелиные яйца. Как потом оказалось, поклонница разводила перепелов и захотела сделать необычный подарок кумиру.

Басков решил пошутить в микрофон: «А почему такие маленькие? Почему не страусиные?» Но женщина быстро нашлась: «Вы же не танцор, а певец».

Хохотали и зрители, и сам исполнитель.

В середине 1970-х Театр сатиры отправился на гастроли в группу советских войск в Польше. И вот поздно ночью автобус с артистами прибыл в Свиноуйсьце. Встречает молодой капитан с фонариком.

Первым из автобуса выходит Анатолий Папанов. Капитан направляет на него фонарик и говорит: «Ёрш твою мать… Волк!» За ним выходит Зиновий Высоковский. «Ёрш твою мать… Пан Зюзя!» Следом Татьяна Пельтцер. Совершенно обалдевший капитан уже кричит: «Ой! Мать вашу всех!!! Кого я вижу? Бабушка Пизднер!» – почему-то он именно в таком виде вспомнил её фамилию.

К сожалению, Татьяна Ивановна сразу открыла рот, а она была завзятой матерщинницей. Капитана потом еле откачали нашатырным спиртом.

Кстати, Высоковский рассказывал, как в своё время в Театре миниатюр подружился с Владимиром Высоцким.
– Уж толком не помню, при каких обстоятельствах, но познакомились мы в 1962 году, ведь наш театр находился рядом с Большим Каретным, где Володя жил, – рассказывал Зиновий Моисеевич. – В 1962 году Высоцкому было 24 года, и никто не предполагал, каким он станет. Тогда у Володи было такое время – он находился как бы между небом и землёй. Мы ему говорили: «Если ты завяжешь, мы уговорим нашего руководителя Полякова взять тебя в театр». Володя поклялся кровью, и мы с театром поехали на гастроли в Свердловск.

Помню, в письме к жене Люсе Абрамовой он писал: «Все кругом ходят пьяные, а мне скучно». И не пил, держался. Но в один прекрасный день не выдержал, спустился в ресторан (он назывался «Большой Урал») – и всё… Я после репетиции зашёл туда и вижу Володю с гитарой, а вокруг него гуляет весь «Большой Урал».

Режиссёр Поляков был наивнейший человек. Если кто-нибудь не являлся на репетицию, а потом, нетвёрдо стоя на ногах и едва ворочая языком, объяснял это визитом к врачу, он верил. Но если ему шепнули, что артист нетрезв, сразу кричал: «Всё! Домой! По шпалам!»

И тут ему доложили, что Высоцкий «развязал». Тогда он взял клочок бумаги и написал: «Приказ №13/179. Отчислить Владимира Высоцкого за полное отсутствие юмора». Время было такое, что, если бы Поляков написал в приказе «Уволить за появление в общественном месте в нетрезвом виде», трудовая книжка стала бы для Высоцкого «волчьим билетом».

Съёмки фильма Шукшина «Печки‑лавочки» были вовсе не весёлыми. Сколько здоровья угробил Василий Макарович, ведь многое шло не по замыслу и не по плану. И когда фильм смонтировали, начались проблемы с цензурой. Из картины требовали убрать всё слишком живое и народное.

Но самая горькая потеря была связана вовсе не с главным героем. Федя, вернее Фёдор Ершов-Тилилецкий, не был актёром. Это настоящий деревенский самородок – балалаечник, который ездил по сёлам вдоль Чуйского тракта, играл на свадьбах, в столовых и у шофёров. Василий Шукшин буквально влюбился в его талант и в ту неприглаженную правду, которая звучала в каждой песне.

Федю оформили в съёмочную группу, купили одежду и сапоги. Шукшин хотел сделать его одним из голосов фильма. Для этого отсняли около 30 минут материала: частушки собственного сочинения, народные песни и пронзительную мелодию «Мать‑мать». Когда Федя её исполнял, у многих на площадке стояли слёзы на глазах. Оператор Анатолий Заболоцкий вспоминал, что иногда приходилось буквально прятать глаза от камеры.

Но чиновникам этот материал не понравился. По распоряжению руководства Госкино весь большой блок с Федей был вырезан из фильма. Тридцать минут плёнки исчезли из картины практически полностью, остались лишь случайные появления Феди на заднем плане.

После смерти режиссёра Евгения Вахтангова на сцену его театра прямо во время спектакля «Летучая мышь» вышел конферансье и объявил:

– Товарищи, несколько минут назад скончался великий режиссёр Вахтангов.

Из зала крикнули:

– Ничего! Заменим.

– Как жаль, что вы не заменили его несколько минут назад, – был ответ.

А эту историю любил рассказывать народный артист СССР Евгений Весник о другом народном артисте СССР, Михаиле Яншине.

– Это случилось в начале 50-х годов, когда я работал в Театре имени Станиславского, где Яншин был руководителем, – вспоминал Евгений Яковлевич. – «Женечка, – обратился однажды ко мне Михаил Михайлович. – Мне очень нравится, как вы аппетитно едите. Пойдёмте-ка в ресторан «Баку» пообедаем. Рассчитываемся так: кто съест больше, тот не платит».

Несмотря на то что зарплата моя была просто нищенской, никудышной и обед мог обойтись в большую сумму, отказаться от такой компании я был не в силах. Надеялся, конечно, на победу, поскольку знал бездонность своего полуголодного организма.

Заказываем лёгкое вино в бутылках по 800 граммов и к каждой один шашлык. За разговорами о театре, ролях, постановках время шло незаметно, и так же незаметно сменялись яства. Наступило насыщение, но победитель не определён.

Заказываем ещё, если не ошибаюсь, по четвёртой бутылке и четвёртому шашлыку. Взмокли, дышим тяжело. Каждый хочет победить. Я с невероятным усилием допиваю и доедаю всё поданное. Михаил Михайлович не справляется с последним, как назло, самым жирным куском шашлыка. И проигрывает, выдохнув из себя: «Не могу, не могу больше. Проиграл, плачу…»

Через двадцать минут мы были уже на ипподроме на бегах, которыми очень увлекался Яншин, и не без успеха: иногда даже выигрывал в тотализатор. И вот после очередного заезда Яншин подходит ко мне и говорит: «Я немножко выиграл. Пойдёмте, Женечка, в ресторан. Я угощу вас замечательной солянкой!» Мне, пардон, стало плохо.

Позже, услышав от меня пересказ всей этой эпопеи, один из лучших друзей Михаила Михайловича, знаменитый футболист Андрей Старостин, сказал мне: «Вы плохо знаете Яншина. Съеденное им в ресторане «Баку» – лёгкая закуска перед обедом на бегах. Он специально проиграл вам соревнование, чтобы освободить от оплаты. А чтобы это выглядело красиво и чтобы вы внутренне торжествовали победу, сыграл вам этот этюд «объевшегося человека».

Через несколько месяцев я случайно оказался с Михаилом Михайловичем за столиком в буфете театра. Нам подали кофе и по паре бутербродов. Всё было быстро поглощено, но, в отличие от Яншина, я оставил в чашке глоток кофе, а на тарелке остаток бутерброда. Когда буфетчица подошла к нам за расчётом, я сказал: «С меня за двоих, я проиграл и поэтому плачу».

Актриса Ирина Муравьёва рассказывала о том, как узнала, что фильм «Москва слезам не верит» получил награду американской киноакадемии «Оскар».

– Я тогда жила на Кутузовском проспекте и пошла в магазин, который располагался напротив, купила прекрасной трески, три рыбины, – вспоминает Ирина Вадимовна. – Тогда же в магазинах купить нечто стоящее было большой победой! И вот на лестничной площадке встречаю соседку Розу, она мне кричит радостная: «Вашему фильму дали «Оскар»!» А я ей: «Слушай, да бог с ним, ты беги в магазин быстрее, там треску хорошую дают».

Какой «Оскар»? Это где-то там, на другой планете, а здесь, на земле, треску дают!

История о том, как режиссёр Михаил Ромм проучил актёра Николая Крючкова.

В 1935 году начинающий актёр Крючков снимался в Туркмении в фильме Ромма «Тринадцать». Во время съёмочного периода артист стал позволять себе вольности: дерзил, не всегда был трезв. Режиссёр сделал несколько замечаний, после чего пообещал выгнать Крючкова из картины.

– Не получится, – ответил актёр, знавший, что лента создаётся по личному заказу Сталина. – Полфильма уже сняли, кем меня замените?

Ромм ничего не сказал, но, когда Крючков вновь явился на съёмку в пoдпитии, Михаил Ильич вдруг громко крикнул ему: «Падай на песок!» Актёр выполнил команду – рухнул навзничь.

– Всё, – сказал довольный Ромм. – Теперь можешь ехать домой.

– Почему? – не понял Крючков.

– Мы сняли, как тебя убивают басмачи. Больше ты нам не нужен.

Так персонаж актёра исчез из фильма, остался только начальный кадр, где виден герой Крючкова. Даже в титрах актёр не упоминается.

Кстати, о литературных убийствах. Английский писатель Конан Дойл мечтал войти в историю как автор серьёзных исторических романов, а рассказы о сыщике Шерлоке Холмсе, которые он относил к бульварному чтиву, только отвлекали от более важных вещей. Так что в какой-то момент писатель кардинально решил свою проблему: «сбросил» главного героя в водопад в рассказе «Последнее дело Холмса».

Однако гибель полюбившегося всем сыщика вызвала в обществе взрыв ярости: редакцию журнала, в котором печатались рассказы о Холмсе, заполнили письма разгневанных читателей, последовали массовые отказы от подписки.

Получил свою порцию ненависти и сам Конан Дойл. Одна старушка отправила ему письмо, в котором написала только одно слово: «Скотина!» Реакция публики была настолько бурной и гневной, что Дойлу пришлось «воскресить» героя и продолжить его историю.