Переключал телеканалы и застал начало концерта в честь столетнего юбилея прославленного композитора Александра Зацепина. Звучало его сочинение – основная музыкальная тема из мультфильма «Тайна третьей планеты», любимого мультика детства. Помню, уже став взрослым, я пытался найти саундтрек к «Тайне», но безуспешно, – выяснилось, что оригинал записи утерян на студии.

Но иногда в мультфильме возвышенная романтическая тема прерывалась тревожными нотками. «Это зеркало из тоненьких плёночек, – объяснял капитан Зелёный устройство инопланетного зеркального «подсолнуха». – Они нарастают, пока цветок живой, и фотографируют всё, что видят. А сейчас эти плёночки испаряются». И зеркальные подсолнухи показывали прошлое, «заснятое» ими, а детское сердце замирало от гнетущего предчувствия, что сейчас случится нечто нехорошее и куда более опасное, чем карикатурные космические пираты.

Сидели как-то со знакомым, вспоминали этот мультфильм.

– А я, между прочим, знал человека, который видел, как испаряются эти «плёночки», – усмехнулся Борис.

– В смысле видел? – не понял я. – Ты о потерянной записи? Или он участвовал в создании «Тайны»?

– Да нет же, – усмехнулся Боря. – Там дело посерьёзнее.

В 90-е годы отец Бори дружил с соседом по гаражам, дядей Гришей. Григорий Иванович работал в компании, обслуживавшей лифты. Поддержание в порядке технической части и вызволение несчастных жильцов из застрявших кабин входило в обязанности трудяг-лифтёров, а вот подразделение дяди Гриши отвечало за ремонт интерьера – замену облицовки, сгоревших лампочек, подожжённых кнопок и разбитых зеркал. И вот как раз о зеркалах Григорий Иваныч рассказывал много интересного.

– У дяди Гриши все стены гаража были увешаны зеркалами из лифтов, – вспоминал Боря. – Компания их время от времени заменяла на новые, а некоторые оказывались ещё пригодными, и батин сосед тащил их к себе. Говорил, что даже яркая лампочка в гараже слабовато освещает помещение, а зеркала дают иллюзию большого света. И экономия, и уютно.

В лифтах, по словам дяди Гриши, когда-то совсем не было зеркал, их начали устанавливать только в послевоенные десятилетия. Так решали сразу несколько проблем: зеркала зрительно увеличивали освещение от тусклых ламп, оживляли кабину, давали психологический эффект присутствия. Ведь пассажиру в лифте нужно убить время. А так он смотрит на себя, следит за внешним видом, ему уже не скучно и не тесно. И когда едешь с чужим человеком, зеркало помогает избавиться от ощущения нарушения личных границ.

– Помню, было мне лет тринадцать, – вспоминал Боря, – Отцовская «шестёрка» постоянно барахлила, и дядя Гриша помогал отцу с карбюратором. Ну и я на посылках – то подай, это принеси. Потом отец неизменно доставал дежурную поллитру, они раскладывали с соседом на газетке баночку килек в томате, полбуханки бородинского, белорусское сало, которым нас снабжали мамины родственники, а дядя Гриша приносил закрутки.

Обычно отец меня выпроваживал, но иногда разрешал остаться, особенно когда мать была дома. Тогда я сидел на стульчике возле ворот на шухере и поглядывал, не идёт ли родительница по отцовскую душу. Когда мама показывалась на горизонте, я кричал: «Мать идёт!» – и отец с дядей Гришей поспешно сворачивались: бутылку и газету с остатками закуски укутывали в тряпки, всё быстро спускали в смотровую яму. Затем отец с дядей Гришей пачкали лицо машинным маслом, разливали на месте преступления какой-то стеклоочиститель, намертво забивавший запахи спиртного, один из собутыльников спрыгивал в яму, другой открывал капот и делал вид, будто в поте лица возится с карбюратором. Я подыгрывал этим штирлицам и с умным видом подавал ключи. Для убедительности Григорий Иванович с батей отчаянно матерились, будто ремонт встал наглухо.

– Ну что тут у вас опять? – морщила нос мать.

– Привет, Катерина, – здоровался дядя Гриша. – Да вот, четвёртый час уже колдобимся, мать его… Либо на завтра всё переносить, либо подохнем тут до ночи.

– Коля, не задерживайся, – кивала мама отцу, не обращая внимания на слова соседа. – Вышли бы на улицу, у вас тут хоть топор вешай… Борь, пошли домой.

И уходила со мной, а я прикидывал: если отец вернётся через час, то они завершили «программу выступлений». А если через два-три – значит, дядя Гриша пошёл в свой гараж за самогоном. Но я любил дни, когда мать оставалась в больнице на дежурстве и мне дозволялось вволю погреть уши в гараже.

– Чего мы только не навидались на вызовах! – рассказывал Григорий Иваныч. – Едем, к примеру, лампочки менять, светим фонариками в кабине, а она вся в крови, стены проломлены чем-то тяжёлым, словно кувалдой долбили. Тогда в лифтах часто устраивали разборки. В других лифтах стояло такое амбре, что не зайти без противогаза. Помню, спрашиваю какую-то бабушку: «Что же вы бомжей не гоняете? Зассали весь лифт!» «Да это не бомжи, – говорит, – это наши жильцы. Есть тут у нас семейка, и дед алкаш, и отец, а теперь и сын подрос, эстафету принял. Едут, до дома не терпят, вот и ссут».

А уж надписи на стенах – отдельное искусство. Некоторые оставляли наркоманы или суицидники – с проклятиями, какими-то знаками. Лифтёры рассказывали, что не раз сталкивались с ситуацией: поступает вызов насчёт неработающего лифта, приезжают, а в кабине мертвец – парень с перерезанными венами или девка с передозом. Застряли между этажами, но не по своей вине. Словно лифт почувствовал смерть и остановился.

Ну а насчёт зеркал – вообще целая история.

С некоторых пор я стал обращать внимание на кое-какие моменты. Например, получаем сигнал: в таком-то лифте треснуло стекло. Но из-за одной трещины не выезжаем. А потом узнаём от лифтёров, что та кабина спустя сутки рухнула в шахту – слава богу, без людей. Женщина, которая жаловалась на трещину, рассказывала ремонтной бригаде: ехала с мужем в лифте, ругалась на чём свет стоит, а зеркало вдруг пошло трещинами. Будто впитало в себя весь негатив.

В одном доме бабушки жаловались, что зеркало в лифте стало тёмным: то ли закоптилось, то ли его чем-то облили. Приехали, проверили: ну да, старовато, потемнело от времени – правда, не очень понятно, по какой именно причине. Возможно, заводский брак. Но это не является уважительной причиной для замены. И уехали. А на следующий день в той кабине произошло убийство.

Ещё в одной многоэтажке женщине и вовсе вызвали «психиатричку», у неё случилась жуткая истерика. Дама не злоупотребляла алкоголем, не страдала депрессией или расстройствами, на работе и в семье тоже всё в порядке. По её словам, когда выходила из лифта, мимолётно взглянула в зеркало поправить причёску, а отражение застыло, ехидно так улыбнулось – почему-то чёрными зубами. Барышня грохнулась в обморок прямо у лифта.

Во второй половине 90-х случилась в нашей шарашке «оптимизация». Перестали мы выезжать по каждому чиху, начали зеркала менять планово, как говорится, чтоб два раза не вставать. Примерно пару раз за год выезжали, грузили негодные зеркала и увозили на свалку. На мусорных полигонах тогда кто только не кормился: и бомжи, и алкаши, и нищие пенсионеры, и бюджетники, которым не платили зарплату.

Когда мы привезли зеркала на полигон в первый раз, ими очень заинтересовалась старушка в сереньком пальтишке «прощай, молодость». Пока мы выгружали зеркала, она слёзно просила не швырять их о землю – мол, подберёт себе более-менее целое. Копалась, что-то выискивала. Ну да ладно, подумал я. Каждый выживает в трудные времена как может.

Пока мы курили после разгрузки, я не сводил глаз со старушки. Её почему-то не интересовали целые зеркала, она отбирала именно треснувшие. Меня разобрало любопытство.

– Что же вы целые не берёте? – подошёл спросил.

– Да мне нужны для поделок, для клуба самодеятельности, – как-то сразу стушевалась бабушка.

– То вам целые нужны, то для поделок, – хмыкнул я. – Выкладывай, бабуль. Иначе зеркал больше не привезу.

Старушка занервничала, но потом махнула рукой.

– Для гадалок ищу. Для бабок, они заказывают. Кто-то ищет старинные зеркала, но самые ценные – как раз обычные, бытовые, но «неправильные». Около которых творилось много всяких безобразий. Эти зеркала впитывают всё как губка, а потом чувствуют плохое – беда сама прилепляется к ним будто магнитом. Они могут предсказывать.

– А как же ты их определяешь? – удивился я. – Вот, к примеру, зеркало битое, и это тоже. Какое же из них «неправильное»?

– Ни то и ни другое, – покачала головой бабка. – Всего тебе не скажу. Но, к примеру, если скол внутренний, а не внешний – значит, стекло явно непростое. А потемневшее зеркало – почти стопроцентно нужное.

– И дорого покупают у тебя гадалки? – усмехаюсь.

– Да на жизнь хватает, – хихикнула старушка. – За некоторые зеркала мне платят как десять моих пенсий, вот!

– Ничего себе.

– Слушай, если найдёшь такие зеркала, привози, договоримся, не обижу, – вдруг попросила бабушка. – За хороший товар водки тебе поставлю и закуски или денежкой отблагодарю. Ну так как?
– Посмотрим, – уклончиво ответил я.

– Вот мой телефон – если что, звони.

Она протянула бумажку с номером, который я на обратном пути тут же выбросил вместе с пустой пачкой сигарет. Бред какой-то. Одно дело слышать истории о странностях в лифтах от полусумасшедших жильцов, другое дело – потакать явно сбрендившим старушенциям.

Спустя пару месяцев я сидел в гараже и услышал странный звук. Обернулся и заметил, как одно из лифтовых зеркал, которые я притащил с работы, пошло трещинами. Оно было абсолютно целым, его никто не ронял. И треск раздался в абсолютной тишине, будто кто-то разорвал кусок крепкой материи прямо над ухом. Мне стало так жутко, как не бывало никогда в жизни.

В тот же день я избавился от всех зеркал, висевших в гараже. Выкинул на пустыре, затем расколотил на мелкие осколки и для надёжности присыпал гравием. Хотел избавиться и от парочки, что были на даче, но жена успела отдать одно кому-то из соседок. Та говорила: им как раз в кухоньке такого не хватает.