Общеизвестно: девушкам идёт золото, а вот на зрелых дамах жёлтый металл смотрится вульгарно, цыганисто, уместнее уже переходить на благородное серебро.

Ещё подмечено: молодые женщины предпочитают украшать пальцы, а возрастные – зону декольте. В юности всё колечки, колечки, перстеньки. После сорока – бусы, колье, подвески. А вот Полина всегда любила браслеты, и когда на совершеннолетие подарили золотую цепочку, обвернула ею дважды худенькое запястье. Браслеты идут тонкоруким.

Почему браслет? Потому что, когда, к примеру, чистишь картошку, или унавоживаешь грядку, или доишь козу – пусть раскачивается на руке и позванивает, и посверкивает, напоминая, что ты, чёрт возьми, женщина. Но это так, к слову. Полина была городская жительница без огорода, козы и в данный момент даже без мужа: с прежним развелась, нового не встретила.

Браслеты – тот случай, когда количеством не испортишь качество, главное правильно подобрать. Последний браслет выбрала не Полина – он выбрал её. Будучи проездом в соседнем городе, в ожидании автобуса она забрела в привокзальную лавку «Старьёвщикъ».

Как все антикварные лавки, это было тесное, захламлённое помещение. Приходилось идти узко, ища место, куда поставить ногу и не грохнуть при этом эксклюзивную статуэтку. Посетителей немного, говорят негромко, как в музее. Толстый слой пыли – необходимый здесь реквизит, колоритный аксессуар, хранящий тайну давно минувших дней. Медленные пылинки невесомо опускающегося времени.

Браслет был овальный тонкий обруч, увитый зеленоглазой змейкой, притворялся серебром. Интересно, как будет смотреться по соседству с родными «бранзулетками»? Полина нажала головку – замочек щёлкнул.

Попыталась снять – не получилось. Старьёвщик подступился с мелкими инструментами, но змейка сомкнула мелкие острые зубки намертво. Автобус вот-вот уйдёт – сунула тысячерублёвую бумажку, поспешила на остановку. И всё потряхивала и вертела рукой в попытке снять цепкую рептилию, назначившую Полину своей хозяйкой. Или себя – хозяйкой Полининой судьбы.

Она обожала воду. Полина с водой – это танго наедине со всеми. Погружаешься с головой – и ты в космосе; век бы не выныривала обратно. В ушах мягкая заложенность, внеземной гул, бурление вытесняемого воздуха. По времени нахождения на глубине Полина могла конкурировать с ловцами жемчуга. Сколько раз наверху переполох: «Женщина утонула!» – а она уже отфыркивается в сотне метров.

Будь Полина психотерапевтом – прописывала бы клиентам глубоководное погружение. Ещё устроила бы комнату релаксации с журчащими ручьями и поющими птицами. И приобрела бы японскую звукоизоляционную капсулу: чтобы люди там… кричали.

Каждому человеку требуется время от времени выкричать боль. Вот так уронить руки или скрестить их на груди, или охватить голову – кому как удобно, закрыть глаза – и отпустить себя. Исторгнуть, выплеснуть отчаяние, усталость, всю накипь от этого безумного, безумного, безумного, безумного мира. Возопить во всю силу лёгких: «А-а-а!»

Не воспрещается выть, визжать, ухать, мычать, хрюкать, квакать – никто в целом мире не услышит. За небольшую плату можно поорать сколько душе угодно – и некоторое время жить дальше. Если же копить в себе отрицательную энергию – она либо взорвётся, либо медленно и злокачественно прорастёт и сожрёт организм, вы понимаете, о чём я.

Не каждый ведь имеет возможность отвести столь нестандартным способом душу на природе. Да и вряд ли нынче найдёшь уединённое место: в лесах грибники-ягодники – под каждым кустом. Кроме того, если все желающие отправятся в лес громко отводить душу – это будет уже не лес, а буйное отделение.

Праздные уши и язык даны нам богом в наказание. Самые счастливые люди на свете – глухие. Самое грубое насилие над человеком – принудить его жить в мире звуков, производимых бесцеремонными братьями по разуму. У Полины под окном завёлся такой братишка: именно завёлся, как клоп или таракан. Но клопы и тараканы милые, безобидные существа. А этот… Этого не прихлопнешь тапкой, хотя очень хотелось.

И некому ей было по телефону жаловаться, кроме как бывшему, что вот-вот сойдёт от соседа с ума. Втайне надеялась, что бывший с готовностью предложит: «Хочешь, я убью соседей, что мешают спать?» Прокручивала в голове картинку: ну убьёт, и что дальше? Только и останется из клетки произнести прощальную речь:

– Ваша честь! Когда киллер убивает – его сажают в тюрьму. Когда грабитель проникает в чужое жилище – его заставляют возместить украденное. А если он украл покой и тишину, выгрыз кусок жизни? Это циничное вторжение в личное пространство, в сердцевину чужой жизни… Шум – тот же невидимый ползучий убийца без ножа, способный проникать сквозь стены. Господин судья, к подобному нет снисхождения. По справедливости, рядом со мной на скамье должна сидеть полиция, которая не приезжала на вызовы…

Судят не по справедливости, а по закону. Мужу дали бы лет восемь. Судья жил за городом в замке с укреплёнными стенами, и ему чужды страдания Полины с расшатанными нервами.

Впервые она страстно затосковала по стране глухих, когда жила в общежитии. Через тонкую стенку в соседской ванной ровно в полночь включалась стиральная машина и работала до утра. Ритмично гудела, шмякала и прыгала при отжиме белья. Возможно, соседи заключили контракт на еженощную стирку подштанников для роты солдат.

– Ночной тариф, – объяснила молодая соседская пара. – Киловатт дешевле на полтора рубля.

– Я вам возмещу, стирайте днём! – обрадовалась Полина.

Почему-то это предложение глубоко обидело пару. Наверно, у них была собственная гордость, и они на буржуев смотрели свысока. Полина служила в банке и, по их понятию, относилась к буржуйкам.

– Мы не нищие, в подачках не нуждаемся.

Стиралка продолжала урчать и грохотать на льготном тарифе. Полину спасло замужество. Она забыла, что, убегая от проблемы, мы уносим проблему в себе. Муж был очень хороший человек, но громко храпел по ночам. Сначала она будила его поцелуем и дутьём в шейку: «Милый, перевернись на бочок». Потом: «Ой, не храпи, ради бога!» Потом невежливо и довольно чувствительно толкала локтем в спину. И перешла на диван, но храп-то никуда не делся.

Их брак был обречён. Из-за такой мелочи, скажете вы. Но, во-первых, не мелочь, а во-вторых, вся жизнь состоит из мелочей. Господи, дай нам спокойствие принять то, что мы не можем изменить. Дай мужество изменить то, что мы можем изменить. Дай мудрость отличить одно от другого. Полине не дались ни спокойствие, ни силы, ни змеиная мудрость.

Она придирчиво подыскивала себе новую квартиру. Нору. Убежище. Бункер. Спальный зелёный район, последний этаж: чтобы никто не ходил по голове. Окнами на улицу: чтобы без галдящих детских площадок и дворовых скамеек с бездомными и молодёжью. Педантично обошла соседей: нет ли неадекватов с ночными скандалами? Обошла микрорайон: не расположены ли поблизости бараки с маргиналами? Через дорогу садик – милое дело!

Каждое утро будил «Танец маленьких утят» – но эти милые звуки воспринимались как журчание ручья, как пение птиц.

Всё на свете предусмотреть невозможно даже такому премудрому пескарю, как Полина. Она упустила из виду, что человек смертен, и внезапно смертен. Почила в  бозе старушка божий одуванчик из соседнего подъезда, отписав внуку Толику квартиру и дедовскую «шестёрку». «Шестёрка» была раздолбанная и ржавая, поэтому внук в первую очередь вмонтировал в дверцы мощные динамики и снял глушитель.

Слышите все – Толик едет! Громко радуется жизни. Радуйтесь и вы вместе с ним, ему не жалко!

Накатавшись, машину ставил аккурат под Полининым окном, и она тряслась и грохотала иногда до пяти утра. А ей на работу, совершать ответственные денежные операции. Нужна ясная голова: одна неверная закорючка – и прощайте, миллионы, уплывут на чужой счёт.

Нарушителя тишины, кстати, Полина видела лишь издали: мелкий, похож на недокормленного подростка, такие для роста носят ботинки на каблуках. Но она молчала: а ну как пырнёт ножиком или обольёт кислотой? И весь большой дом молчал. Где грань, когда кончаются страстотерпцы и великомученики и начинаются обыкновенные терпилы?

– Я не продаюсь, но за деньги – да!

Деньги, деньги, деньги, деньги.

Да, да, да, да, да!

– торжествовали динамики.

Ищут бородатые философы днём с огнём идею. Да вот же она, на поверхности, в двух словах вся ваша идея: «За деньги – да!»

Полина, как все нервные натуры и типичный представитель гнилой интеллигенции, была склонна к алармизму, проведению параллелей, проецированию, масштабированию проблемы, заламыванию рук и абсолютной апатии.

Лишь однажды нашёлся таинственный Робин Гуд, с верхотуры запустивший кирпичом в четырёхколёсную громыхалку. Жаль, помял только крышу, а не колонки с децибелами. По траектории вычислили, что кирпичи прилетели с ничейного общественного балкона четвёртого этажа. Ищи ветра в поле.

Толик раньше работал санитаром в больничке, пока не выперли, – но это отдельная тема. Когда устроился спасателем в аквапарк – дружки не позавидовали:

– Ну на фиг! Вокруг туча голых баб, а пялиться не моги. Так евнухом можно заделаться.

И стали звать – евнух. Как будто он на голых тёток не насмотрелся в приёмном покое. Но одно дело обвислые тела на кушетке, а совсем другое – дефилирующие по кафелю красотки в бикини. И нужно быть кастратом, чтобы изо дня в день равнодушно наблюдать за богинями и нимфами, одетыми в шнурочки: шнурок сверху – шнурок снизу.

Однако завсегдатаями аквапарка были не венеры и наяды, а бессмертные пенсионерки на льготном абонементе. Толик мерил давление на дряблых руках, помогал натягивать сланцы на распухшие ступни, подхватывал на весах морщинистые скользкие, облепленные банным листом горячие тела.

Как-то раз ждал у горки тюбинг с раздухарившейся пенсионеркой – и наступил на что-то жёсткое. Сквозь воду просвечивал тусклый жёлтенький обруч. И, подхватывая в тучах брызг визжащую бабульку, незаметно и совершенно естественно нагнулся и зачерпнул интересный предмет. Зажал в кулаке. Потом, доставая из своего шкафчика термос, так же незаметно и естественно, стараясь не коситься на видеокамеры, сунул цацку под джинсы.

Едва дотерпел до конца смены, в машине как следует рассмотрел. Браслет бабский, тяжёленький, в виде змейки. Вместо глаз – гранёные изумрудики. Вспомнил: видел его на постоянной посетительнице, любительнице надолго исчезать под водой и нервировать Толика. Кстати, жила в соседнем от него подъезде, банкирша. Дешёвку носить точно не будет. Серебро, или белое золото, или – бери выше – платина?

Раззява банкирша обязательно поднимет шухер. Обкашлять вопрос с охранником, чтобы стёр? Но в голове застряла заповедь: знаешь один – не знает никто. Знают двое – знает и свинья. Мысленно воспроизвёл свои действия и одобрил: всё выглядело незаметно и естественно, не подкопаешься. Бассейн в час пик кипит кашей, ищи иголку в стоге сена.

Собираясь на смену, сам не зная зачем приложил браслет к тощей руке. Из любопытства, просто так надавил на змеиную головку – легко защёлкнулась. А обратно не расстегнулась.

Время поджимало. Нужно спрятать. Длинные рукава не прокатят, у них форма одежды – гидромайка, шорты. Обмотал руку эластичным бинтом, будто растянул на тренировке. А вечером, если не снимет, распилит, фиг с ним, заодно убедится, точно ли драгметалл.

До сих пор кривая его вывозила: вроде не бывает гроша – да вдруг алтын. Так получилось с бабкиной квартирой и дедовским тазиком с болтами. Если знакомый барыга заценит находку – может хватить на подержанную бэху. Толик переставит магнитолу – и будет уже бог и царь, хозяин города и законодатель музыкальных уличных вкусов. Йес, за деньги – да! Деньги, деньги, деньги – да, да, да!

Запястье вдруг показалось Полине странно пустым, лёгким и будто даже немножко мёрзло. Потерять браслет она могла только в аквапарке, но поднимать шум из-за тысячерублёвой подделки… Полина была фаталистка: если что-нибудь в жизни теряешь – значит, не твоя эта вещь.

– У вас бинт размотался, – сказала она спасателю, совершенно не похожему на спасателя. Те ходят исполненные ленивого достоинства, бережно несут, пошевеливают драгоценными бицепсами, а этот – с впалым пупастым животом, суетливый, тощенький. Из-под бинта горели зелёные огоньки змеиных глазок.

Ему, дураку, надо бы сказать: нашёл, по глупости примерил – а снять не может. А он полез на рожон: «Не возникайте, дамочка, моя вещь, бабка в наследство оставила». Шум привлёк охрану и администрацию.

В шкафчике аквапарковой «леди Чилтерн» в углу за отогнувшимся пластиком обнаружили ком спутанных золотых цепочек – из-за них Толика и выперли из больницы. Дурацкая паранойя, всё как хомяк перетаскивал, менял тайники: то дома, то в бардачке машины, то вот обнаружил полость в стенке рабочего шкафа. Допрятался. Рыжьё – ладно, а вот найденные пакетики с мелкокристаллическим веществом белого цвета – конкретно нарвался, засветил «курорт» далеко и надолго.

Пришлось срочно продавать бабкину квартиру и машину, жальче всего было магнитолу.

В процессе этих событий бывший признался Полине, что у него прямо сердце рвалось после её телефонного плача и он однажды, набрав кирпичей на ближней стройке, с ничейного балкона нанёс умышленную порчу чужому имуществу. Как было не оценить такой благородный и рискованный поступок? Тут камень дрогнет. Обе потеряшки, как послушные собачки, вернулись к Полине – так тому и быть.

Храп любимого человека можно слушать бесконечно, как журчание ручья и пение птиц. Это если комнаты разделены между собой кухней, ванной и туалетом. Полина все квартирные сайты перерыла, прежде чем нашла столь редкую планировку, риелторы такую называют «чем дальше, тем роднее». Почти гостевой брак, как у Веры Павловны и Лопухова, хотя там никакого брака не было, одна фикция, если вы понимаете, о чём я.

Из сломанного браслета Полина заказала себе брошку. Смотрит теперь змейка с хозяйкиных кофточек пронзительным взором, охраняет. Между прочим, змеи слышат только вибрацию и почти что пребывают в стране глухих. Счастливые!