Всё странно складывается в жизни: никогда не знаешь, что важно в судьбе, а что просто мимо пройдёт, не задев душевных струн. Понимаешь только спустя время, какой след оставил в чужой жизни. Да и в своей тоже.

Я впервые приехал в Калининград в середине восьмидесятых годов в командировку на пивоварню Понарт. Жил в квартире недалеко от главпочты и на работу ездил через весь город на смешном дребезжащем трамвайчике, сверкавшем красными глянцевыми боками.

Вроде не так и много времени прошло. Но, приехав сюда через двадцать пять лет, город я совсем не узнавал.

Я ехал в командировку, работать, и ни о какой романтике даже не думал. Дома ждали жена и две девчонки.

Не знаю, почему обратил внимание на неё, как только в первый раз зашёл в вагон. Она сидела с раскрытой книгой в руках, отстранённо глядя в окно. Я просто попросил передать три копейки за проезд. Она вскинула на меня огромные глаза неповторимо синего оттенка, и я пропал. Никогда не видел таких глаз, казалось, что в них море плещется. И хотя смотрела она долю секунды, я успел почувствовать, что там, в глубине, есть какая-то тайна. Я не верил ни в какие искры. А тут как будто молнией пронзило. Вроде даже физически почувствовал притяжение. И она меня тоже заметила.

На следующий день, едва оказавшись в вагоне, лихорадочно стал глазами искать её. И нашёл. Она сидела и, как в прошлый раз, смотрела в окно. Я опять протянул три копейки, чтобы поймать этот синий взгляд. Она улыбнулась. Ах, что это была за улыбка! Я забыл всё на свете. И снова вышел на своей остановке, а она поехала дальше.

Весь день думал о том, что завтра надо с ней заговорить. Хотелось услышать её голос, может, тогда пропадёт всё очарование.

– Девушка, передайте, пожалуйста, – я в очередной раз протянул ей три копейки. – Мы с вами каждое утро встречаемся. Пора бы и познакомиться. Вам не кажется? Меня Стасом зовут. А вас?
Она протянула мне билет.

– А я Альдона. Раньше вас не видела, хотя всегда езжу в это время, – и голос соответствовал её образу, звенел, как льдинка, с особой мелодикой.

– Я в командировке в вашем городе. Наладчик оборудования. Так что ещё некоторое время будем вместе трястись в этом транспорте.

– А я люблю трамвай. А вы откуда?

– Из Москвы. Почти весь Союз объездил. Работа такая.

– Я ни разу из своего города не выезжала дальше побережья. Здесь родилась. У меня родители тут познакомились: папа из Литвы, поэтому и имя такое, а мама с Украины.

– Мне нравится ваше имя – Альдона. Красиво.

Я чуть не проехал свою остановку. Она мне напомнила – мол, пора.

На следующий день мы опять болтали в течение часа, пока ехали через город.

– Альдона, впереди выходные. Может, покажете мне свой город?

Я с нетерпением ждал ответ. Но вдруг заметил, что она сникла, отвела глаза и стала совсем чужой.

– Нет, я не могу, извините.

Руки её занервничали – это было видно невооружённым глазом. Она наклонила голову и замкнулась, отгородилась. Мне стало неуютно, как будто нарушил что-то запретное.

Выходные я провёл на море. Два дня старался не вспоминать о синеглазке. А в понедельник почему-то решил, что нужно узнать о ней побольше. Просто не мог понять, почему она не хочет со мной встретиться вне трамвая. Зачем? Сам не знаю.

Глупо, наверное. Но, выйдя из вагона, я поймал такси и проследовал по маршруту трамвая. Она вышла на следующей остановке. Я смотрел, как синеглазка медленно, с трудом переходила на другую сторону трамвайных путей, неуклюже скособочившись, подтягивая ногу, при этом переваливаясь как утка. И такая жалость разлилась по всему моему организму.

Ну почему синеглазой красавице выпало такое? Я чуть не плакал. Природа иногда бывает жестока. А человек – тем более. Я смотрел на неё и чувствовал себя виноватым – вот стою, здоровый, сильный, и ничем помочь не могу. А на что ей моя жалость?

Она села в трамвай в обратном направлении и вышла на моей остановке. До детского сада, где работала Альдона, отсюда недалеко. И этот зигзаг она проделывала, чтобы я не узнал её тайну. Мне стало не по себе.

На следующий день и в среду я специально уезжал раньше, чтобы не встретиться с ней в трамвае.

В четверг снова сидел рядом, пытаясь не выдать себя. Объяснил, что форс-мажорные обстоятельства заставили меня выезжать раньше.

На следующий день я старался вести себя как всегда, но она, кажется, уловила перемену. Больше тянуть я не мог. После приветствия с трудом вымолвил:

– Альдона, можно на «ты»? – она кивнула, а я продолжил: – Ты не сердись, но я случайно видел, как ты шла на работу. Так получилось. Но это ничего не меняет. Я по-прежнему хочу провести с тобой выходные.

Её глаза потемнели, как будто шторм разбушевался. Синева словно запотела. Но она взяла себя в руки.

– Зачем это тебе? Пожалел?

– Тебе моя жалость не нужна. Ты мне очень нравишься. Я всё понимаю, и ты всё понимаешь. Скоро уеду домой. Как бы это объяснить, но мне правда нужно, чтобы знакомство со мной осталось в твоей памяти светлым пятном. Куда ты хочешь пойти?

Мне показалось, шторм в её глазах стал утихать. Не знаю, что в это время происходило в её хорошенькой головке, но взгляд потеплел.

Она была помещена в клетку, конечно, не в прямом смысле слова. Её клеткой была неизлечимая болезнь, которая не давала жить полной жизнью.

Надо же, двадцать пять лет прошло. Не думал, что пролетит столько времени. Не раз собирался поехать отдыхать на Балтику. И всё время что-нибудь не складывалось. В трудные девяностые, когда закрывались крупные пивкомбинаты, пришлось менять специальность, пробовал себя в разных сферах.

И вот свершилось. Погода стояла хорошая, редкая для прибалтийского лета. Жена осталась в санатории.

А я трясся в вагоне, вспоминал ту поездку к морю и всё, что случилось потом.

…Утром Альдона встретила меня в лёгкой блузке цвета её глаз и длинной юбке в пол. Светлые волосы выбивались из-под кокетливой шляпки. Она протянула мне корзинку с пляжным полотенцем и покрывалом.

Всю дорогу Альдона мужественно держалась. Когда на канатке мы спустились к морю, мне показалось, что она обо всём забыла, и обо мне тоже.

Синее небо, синее море и синие глаза – я снова буквально тонул в них. А она, с трудом преодолев полоску пляжа, зашла в воду прямо в своей длинной юбке, набирала море в ладони, брызгала себе в лицо и улыбалась. Ласковые волны обнимали её.

Я искупался и подошёл.

– Не замёрзла? Юбка вся промокла. Где твой купальник?

– У меня нет купальника. Он не нужен. А юбка высохнет на солнышке. Стас, ты даже не представляешь, что сделал для меня. Такое счастье смотреть на эту погоню волн и видеть те дали, в которые никогда не попадёшь, а только дотрагиваешься до моря, берёшь в ладони воду, что была, возможно, на другом конце света.

Я помог ей выбраться на берег. Мы уселись на покрывало. Она заговорила о себе, я даже не ожидал. Слушал несколько рассеянно.

– Мне помогли книги и музыка. И родители. Мама помогла окончить музыкальное училище. И неожиданно ушла. С тех пор я ни разу не была на море. Папа так и не принял её смерть, резко сдал. Бросил моря. Если бы не я, запил бы, наверное. А потом я осталась совсем одна…

– Как тебя в детстве называли родители? – ничего умнее спросить не мог.

– Ала.

То, что произошло дальше, не поддаётся моему объяснению. Да, видимо, и не нужно объяснять. Мы зашли в её квартиру. Она поставила на стол бутылку сухого вина. Я не знал, что делать, а она всё понимала. Посмотрела на меня, как пригвоздила:

– Стас, останься. Ты же не брезгуешь, правда?

Не могу описать, что творилось тогда в моей голове. Хотел ли я физически эту девушку? Скорее нет. Но и отказать не мог.

– Ала, ты же всё понимаешь. У меня жена, девчонки-двойняшки, которых я очень люблю. И никогда их не брошу. Послезавтра я уезжаю домой. Ты отдаёшь себе отчёт, о чём просишь?

– Стас, я всё понимаю и принимаю. Твоя жена и девочки навсегда останутся с тобой. Но мне это нужно. Ты вынул меня из раковины. Не запихивай обратно, ладно? Прости, – она заморгала. – Тебе совсем неприятно?

– Не выдумывай, Ала. Я не хочу, чтобы ты об этом пожалела.

– Никогда… Никогда я не пожалею.

Она нежно обвила меня руками, губы её жаждали поцелуя. Я не устоял.

Сначала не знал, как не обидеть Алу резкими движениями, спешкой, когда мужское естество начинает главенствовать над разумом. Бесконечная, почти пугающая самого осторожность, как будто я держал в руках не упругие груди молодой женщины, а вазу хрупкого стекла. Когда её тело сводила лёгкая судорога, я не отстранялся, наоборот, ещё крепче сжимал в объятиях, шептал какие-то глупости между поцелуями, мягко покусывая мочку ушка. А она выплёскивала на меня всю нежность, накопившуюся за годы одиночества. И я забыл о её болезни, о сомнениях, что мучили меня ранее, – просто отдался физическому наслаждению.

Утром проснулся от кофейного аромата. На столе яичница манила приятным запахом. Я чувствовал себя неловко, особенно когда увидел пятно крови на простыне.

Проводил её на работу.

– Стас, спасибо тебе за всё. Я поняла, что такое жизнь, вылезла из своей раковины. Ты научил меня жизни. Это так важно, – в её голосе я уловил необычные нотки. – Я каждый день много лет ездила в этом трамвае. И всё было до приторности обычно. А тут ты… Прости, если… Да ладно.

Глаза её как-то затуманились, как будто облачко набежало на бездонное синее небо.

– Ала, меня этот трамвайный зигзаг тоже потряс. Это ты меня прости. Я приду вечером.

– Нет, Стас. Не надо. Я должна побыть одна, – Альдона закусила губу, покачала головой. – Мы ведь уже всё сказали друг другу.

И опять я не придал значения её словам. Она постояла немного, потом потрепала меня по голове и ушла своей утиной походкой. А я смотрел ей вслед и не мог разобраться в своих чувствах. Что это было? Не любовь, не жалость, не желание. Возможно, чувство вины: вот я, сильный и здоровый, могу бегать, прыгать, а она – красивая, нежная, чуткая, но… Не мог я не замечать эту её походку.

На следующее утро в трамвае Альдоны не было.

Мы запустили линию, я подписал все документы, отметил командировку и пошёл к ней на работу. Но она взяла отгул. Я долго звонил и стучал в дверь. Мне отвечала тишина, хотя я был уверен, что Альдона дома. И всё равно обидно.

Утром уехал на вокзал на такси. С тех пор ничего о ней не знал.

И вот наконец та самая остановка трамвая. Без труда нашёл знакомый дом. Просто должен был узнать, как она жила эти двадцать пять лет. Зачем? Не мог и себе объяснить, просто чувствовал, что надо. Иначе этот зигзаг никогда не закончится.

Я потоптался на площадке, глубоко вздохнул и нажал кнопку звонка. Дверь открыл молодой парень, который, наклонив голову, молча смотрел на меня.

– Извините, – промямлил я. – Я хотел увидеть Альдону Ашмонайте. Она здесь живёт?

– Альдона Неверова, Ашмонайте – её девичья фамилия. Да, она жила здесь. Но уже не живёт. Вообще нигде не живёт, – парень уставился на меня, не мигая. – Вы Стас?

Я почему-то даже не допускал мысли, что синеглазой красавицы больше нет. И растерялся. Парень пригласил меня зайти.

– Как обухом по голове. Да, я Стас. Давно умерла? – еле выдавил эти слова.

– Два года уже. Болела. А я Станислав Неверов. Мама называла меня Стасом, а отец – Славой. Мама говорила, что вы открыли ей глаза и научили жить полной жизнью, несмотря на болезнь. За это она вам благодарна.

Я оглядывал комнату. Почти ничего не изменилось, только на стене висела фотография: Альдона в белом платье, а рядом мужчина, лет на десять постарше. Фотограф очень удачно сделал снимок, казалось, что с этой фотографии смотрят на меня незабываемые глаза.

– Это муж? – спросил я, хотя и так всё было ясно.

– Да, это мой отец.

– Станислав, а сколько вам лет?

– Мне двадцать три.

Мы прошли на кухню. Он достал коньяк, лимон. А мне мерещился аромат кофе и яичницы. Мы выпили не чокаясь, помолчали.

– Я рад, Станислав, что в жизни Альдоны всё сложилось. Она была очень красивой. И светлой. Спасибо за приём, не буду задерживать.

– А я рад, что вы всё-таки приехали. Мама в вас не ошиблась. Будете в нашем городе, заходите. Мамины друзья – мои друзья.

Парень проводил меня до двери, крепко пожал руку, посмотрел долгим взглядом.

Я вышел на улицу и побрёл к трамвайной остановке. Стало трудно дышать. Очень долго я ехал сюда. Очень долго. Но почему-то меня не покидало ощущение, что я посмотрел спектакль для одного зрителя, спектакль, режиссёром которого была Альдона. Теперь у неё не спросишь. Можно, конечно, сделать анализ ДНК, но нужно ли? Наверное, нет. Пусть будет так, как хотела Альдона.

Я вскочил в подошедший трамвай и отправился в сторону вокзала, чтобы присоединиться к жене в санатории. Этот трамвайный зигзаг должен наконец закончиться.