Летом работать лошадей одно удовольствие. Ворота конюшен обычно распахивались настежь, и в тишину полутёмных коридоров врывался звонкий гомон драчливых воробьёв, склёвывающих во дворе просыпанный овёс.

День на ипподроме начинался около семи и сразу после утреннего кормления лошадей наездники и помощники на беговых качалках выезжали на тренировку. Беговая качалка – это два лёгких колеса, две тонкие оглобли из крепчайшего дерева и сиденье с мягкой подушечкой, на которое мы забирались, просовывая раскоряченные ноги в скобы стремян.

С утра настроение было бодрое. Лошади тоже бежали бодро, пофыркивая от удовольствия, мягко постукивали копытами, и на подковках искрами вспыхивало солнце. Дул тёплый ветер, доносил слабый, но всё равно волнующий сладко-терпкий запах лошадиного пота.

Лошади неторопливо тротили по десять-двенадцать верстовых кругов, и мысли у нас были под стать бегу – плавные. Можно подолгу думать об одном и том же, не обращая внимания на другие мысли, уже толпившиеся в ожидании своей очереди.

Стоявшие рядом с беговым кругом тополя, липы, задичавшие яблони и дули сменялись трибунами и конюшнями. За изгородью по улицам невидимо ехали машины, тормозили у светофоров, сигналя и газуя, наполняя воздух сизым выхлопом, а здесь нескончаемо цвели одуванчики, гулял вольный ветер, и тренировки напоминали приятные прогулки по парку.

Другое дело зимой. Светало поздно, ездить с утра приходилось почти в полной темноте. В своё время ипподром построили на окраине города, но сейчас вокруг разрослись многоэтажные дома. Свет их окон доходил сюда слабо, тускло озаряя лишь клубы морозного пара от дыхания лошадей, и тогда казалось, что мы ездим кругами по дну глубокой ямы. Это впечатление странным образом усиливало отражавшееся от пустых трибун эхо.

В тот день для Пети всё складывалось неудачно. Мороз был особенно сильным, и, придя утром на конюшню и переодевшись в ватные штаны, валенки, короткий полушубок, обмотав шею шарфом, он долго грелся у печки в сбруйнике, накапливая тепло. Казалось, стоит только пошевелиться, как что-нибудь где-нибудь распахнётся и под одежду тонким лезвием скользнёт холод.

Петя в темноте на морозе сначала старался работать тихих нравом лошадей. У него такими были две трёхлетки: тёмно-серая Капля, крутобокая, но очень подвижная, как все маленькие лошади, и самая высокая на ипподроме рыжая Красная Гвоздика, чей монументальный облик с могучей шеей, вознёсшей почти на трёхметровую высоту аккуратную голову, выглядел очень внушительно.

Выезжая этим утром на Гвоздике, Петя совершил сразу две ошибки. Поначалу не придал значения, что кобыла нервничала. Может, ей не хотелось на мороз или она просто была в дурном настроении. Мешая конюху запрягать, дёргалась и суетливо топталась на месте.

– Чудит кобыла, – указал удивлённый конюх вышедшему из сбруйника Пете. – Дурку валяет, смотри там…

Бытует мнение, что даже самые покорные лошади, протестуя против своего зависимого положения, раз в жизни в отместку пытаются убить человека. В этом есть доля истины. Порой бунтуют и деревенские затюканные сивки-бурки, не говоря о породистых верховых и беговых лошадях, и любой жокей, наездник, всадник и троечник вспомнит немало случаев необъяснимого поведения лошадей, когда только благодаря своему умению он остался цел. Но восемнадцатилетний Петя ни о чём подобном не думал, уверенный в Красной Гвоздике, а поудобнее устроился в качалке, чмокнул губами и последовал по коридору за побежавшим открывать ворота конюхом.

Уже перед выездом он совершил и вторую ошибку. «Одеваться так одеваться», – подумал он и вместо привычных краг с «пальцами», в которых удобно управляться с вожжами, в последний момент надел меховые рукавицы, такие же огромные, как муфты.

Они выехали из освещённой конюшни в темноту, и мороз принял их в свои колючие объятия. Но теперь Петя был готов к нему. Главное, по-прежнему не делать резких движений, а на послушной Красной Гвоздике этого и не требуется, и, значит, можно удержать накопленное под одеждой тепло.

Но сразу всё пошло не так. Попав на дорожку, кобыла к удивлению Пети начала резко тянуть. Есть лошади, которые, прося хода, тянут всегда. Они нацелены на немедленный бег, им тесно в сбруе, во всех этих опутавших её ремнях, подпругах, уздечках, и ухватившийся за вожжи человек представляется досадным препятствием, мешающим разбежаться. Другие никогда не тянут, пока наездник не даст посыла хлыстом, вожжами или просто чмоканьем губами, чтобы мгновенно, как бы выстреливая скопившуюся силу, сорваться с места.

Красная Гвоздика раньше не тянула. Удивляясь, Петя даже склонился и посмотрел на её ноги, будто лошадь бежала не по заснеженной дорожке, а спешила по раскалённым углям. Он знал, что в таких случаях надо пожёстче взять вожжи на себя, сломить лошадиное сопротивление и сразу показать, кто здесь хозяин. А вот сделать это ни с первого, ни со второго раза не получилось: пальцы в толстых рукавицах никак не хотели сжиматься в кулаки, и петли вожжей то и дело выскальзывали. Не чувствующая управления лошадь всё прибавляла и прибавляла ход.

«Ничего, пробежит круг и успокоится. Просто ей холодно и хочется согреться», – надеялся Петя. Они проехали второй круг и третий, а Красная Гвоздика всё тянула с нарастающей силой, и в силе этой чувство¬валось намеченное упорство, даже какой-то свой лошадиный план.

– Гвоздика, потише, милая, потише, тпру, – взмолился он, пытаясь успокоить лошадь хотя бы ласковыми словами. – Тпру, милая, тпру.

Но в неё уже вселился дух неповиновения, и жалобный человеческий голос она восприняла как слабость.

Теперь она бежала размашистой рысью. Совсем близко мелькали задние копыта, в брезентовый фартук качалки бились комья снега, которые порой, словно салютуя, взлетали вверх, и Петя ехал сощурившись, слегка отвернув голову, чтобы уберечь глаза. Они нагнали своего бригадира-наездника Анисимова, неторопливо тротившего Опала, и тот успел крикнуть:
– Тише, куда прёшь! Возьми лошадь на себя!

Если бы Петя мог взять на себя. Он ещё каким-то чудом держал вожжи, но недалёк миг, когда он не сможет сопротив¬ляться, и Красная Гвоздика, почуяв свободу, совсем выйдет из-под контроля.

Он не помнил, сколько кругов, два или три, они проехали. В повороте лошадь стала видна почти целиком – с развевающимся хвостом и гривой, с вытянутым рыжим туловищем, на котором играли блики огней, и со стороны это, наверное, выглядело красиво и похоже на бьющееся на ветру красное знамя в руках какого-то безумца, несущегося по дорожке.

Но перед тем как сдаться, Петя сделал ещё последнюю попытку придержать Гвоздику – намотал вожжи на кисти рук и откинулся назад. Он напрягся из последних сил, сцепил зубы, превращаясь в один сплошной сгусток боли, ожидая, что вот сейчас, если ещё немного потерпеть, Гвоздика ослабнет. Но это была уже не лошадь, а беспощадная ожившая машина. Петли вожжей опять соскользнули, теперь прямо с кистей, сдёрнув при этом улетевшие в темноту рукавицы.

Оставалась слабая надежда исправить положение – съехать с дорожки и упереть Красную Гвоздику головой в закрытые ворота родной конюшни. Но Петя этим не воспользовался, а сделал худшее, что можно сделать: остервенело хлопнул кобылу вожжиной и со злобой крикнул: «Что ты делаешь, ведьма, уймись!»

Бедный Петя, он не рассчитывал, конечно, что кобыла, заслышав его полный отчаяния голос, образумится, но и того, что случилось дальше, не ожидал. И удар, и окрик прозвучали для неё как сигнал к действию. Она скакнула вперёд, на мгновение, казалось, замерла, снова скакнула. Петю откинуло назад, потом вперёд, головой к самому фартуку, где он увидел мелькнувшее вблизи лошадиное копыто, затем опять назад, вожжи сами собой вырвались. Решив, что Гвоздика начнёт прямо сейчас лупить задними ногами, Петя сжался, группируясь, готовый при первых ударах вывалиться из качалки на мелькавшую внизу дорожку.

Но пока обошлось. Случилось другое, тоже не самое лучшее. Сбиваясь с ритма рысистого бега, Гвоздика подхватилась на галоп, самый быстрый, скачкообразный ход, и качалка, катившаяся до этого плавно, припадочно задёргалась рывками.

И снова началась скачка в никуда, по кругу, и конца этому пути не было. Если Красная Гвоздика первоначально и готовилась отомстить человечеству в Петином лице, то сейчас даже при желании не могла удержать сама себя и, обезумевшая, неслась вразнос, ввергнутая в первобытный дикий ужас. В таком устрашающем виде они и мчались: храпящая лошадь в мыльной пене, хлопьями слетавшей с её губ в темноту, дёргающаяся качалка с безвольно мотавшимся человеком, над головой которого, наподобие ленточек от матросской бескозырки, летали и бились на ветру две вожжины.

Удар вожжой и окрик – последнее, на что он был способен. Своих рук он уже не чувствовал. Ещё как-то держался в качалке за счёт ног, просунутых в скобы стремян, и хорошо, что накатанная до блеска дорожка оставалась ровной, а случись навстречу бугорок, лететь бы ему пробкой.

Петю мотало тряпичной куклой вперёд и назад, с одного бока на другой, и ему была видна впереди пустая дорожка. Но то, что он увидел дальше, уже его самого повергло в первобытный, дикий ужас.

Из темноты неясно проступили спины двух наездников, работавших своих лошадей. Они ехали в качалках рядом, чтобы было удобнее разговаривать, занимая всю середину дорожки, одетые ещё теплее, чем Петя, – не в полушубки, а в настоящие тулупы с поднятыми воротниками. Странно, что они не слышат топота догоняющей их прямо по курсу Красной Гвоздики и не разъедутся торопливо по сторонам. И лишь потом Петя догадался, что всё дело в зимних шапках с завязками, заглушающих любой звук.

«Сейчас угроблю двух человек», – пронеслось в голове. Странно, но о себе он не заботился, наоборот, чуть ли не взмолился погибнуть вместе с другими и тем самым оправдать невольное убийство. Он ещё раз выглянул из-за лошади и по посадке узнал едущих впереди – каждый наездник имеет свою неповторимую посадку: это были Тимофеев и Анисимов. Тимофеев сидел чуть откинувшись, Анисимов, напротив, ссутулившись и привычно опустив голову, точно древний ворон, глядящий на мир с дерева.

И тут, на краю гибели, Петя сумел поднять руку и ухватить летящую вожжину. Как ни слаба была тяга правой вожжой, Красной Гвоздике хватило, чтобы отклониться. Они промчались рядом, впритирку, и Петя услышал чирканье колеса своей качалки по соседней.

На этом силы вновь оставили его, и он опять бросил вожжи. Приблизились к конюшням, откуда, светя фонариками, на дорожку бежали люди. Лучи света скользили по земле, перескакивая с места на место, потом взлетали ввысь и слепили Пете глаза. Выбежавшие перегородили дорожку, собираясь остановить лошадь. Тогда Гвоздика свернула на внутреннее поле и здесь, среди рытвин, бугров и колдобин, теряя резвость, с лёту ударила по качалке. Не переставая прыгать и козлить, она била и била, и последнее, что увидел Петя, вылетая с сиденья, как белеют, словно кости на изломе, некогда гладкие, с изящно-плавным изгибом, оглобли…

Оглушённый, он не помнил, сколько времени пролежал. Неловко поднялся и побрёл, прихрамывая, через поле к своей конюшне. Небо на востоке чуть заметно побелело, пригасив звёзды, словно из-под земли выглянуло чьё-то широкое сумрачно-бледное лицо. Красной Гвоздики на дорожке не было. Видно, её уже поймали и увели на конюшню. Теперь он сам возвращался туда, как отступающий солдат разгромленной армии, держа в руках вместо винтовки подушечку сиденья. Он шёл, и ему казалось, что со всех сторон на него с насмешкой смотрят люди: конюхи, помощники, наездники, и их взгляды, пронзая темноту, просвечивали его насквозь, как рентгеном.

На конюшне Петя сразу направился в сбруйник, захлопнул за собой дверь и сел у печки. Положил скрещённые руки на колени и принялся их баюкать.

«Вот ведь гадина, руки совсем вырвала», – думал он, пытаясь возродить уже угасшую ненависть. Но ненависть ушла, только по-прежнему мучили стыд и обида.

Он даже представить не мог, что с ним случится такое и он чудом останется жив. На ипподроме подобное редко, но происходило, но он всегда был уверен, что несчастье его обойдёт.

На конюшню с грохотом заехал с дорожки на своей лошади бригадир-наездник, и они с конюхом стали её распрягать. Петя как наяву представил злого наездника и довольное, притворно осуждающее лицо конюха, человека старого и нерасторопного, наблюдательного, обидчивого и язвительного. Ему давно пора на пенсию, но, может, жадность не позволяла, или некуда было себя деть, или старик боялся одиночества. На конюшне его нерасторопность и бестолковость служили предметом постоянных насмешек. И вот сегодня появился ещё один объект для насмешек, и кто-кто, а конюх только втайне радовался случившемуся.

«Сейчас начнётся, – подумал Петя. – Получу по полной программе». Он стал прислушиваться к разговору в коридоре, но говорили вполголоса. Щёлкнула задвижка на двери денника, это наездник пошёл осматривать Красную Гвоздику и только затем появился в сбруйнике. Выглядел он на удивление спокойным.

– Руки-то не отморозил?

– Кажется, нет.

– И то хорошо. Я, кстати, твои рукавицы с шарфом подобрал.

Он налил себе из термоса горячего чая и принялся пить маленькими глотками.

– Ну и мороз… Просто удивительно, что ты не отморозил руки.

– Не успел. Времени мало прошло, – не поднимая головы, робко подал голос Петя.

– Выпей чаю, согрейся изнутри, он у меня с коньяком, – бригадир плеснул из термоса в другой стакан. Ругаться он, видимо, не собирался. – Сейчас отдохнёшь и снова поедешь на Гвоздике. Сделаешь кружка два-три, не больше.

– Зачем?

– Зачем, зачем… Правило такое. Лошадь переломить надо сразу, иначе почувствует силу, так и будет тебя «катать», пока не прибьёт.

Ах, бригадир, бригадир. А ведь он понял, что Петя мог угробить его, не дурак же он, но промолчал, ни слова упрёка. Ещё чаю налил, рукавицы поднял.

Через полчаса Петя выезжал из конюшни. Красная Гвоздика бежала неторопливо, отфыркиваясь. Казалось, что она бессловесно, всем своим видом винится и раскаивается, и тёплое чувство, вспыхнувшее недавно к бригадиру, перенеслось и на кобылу, и он уже любил и прощал её.