Друзей не выбирают. Это данность. Вот и были у меня две главные подружки – Ткачёва и Корешкова. Галька – Ткачёва, а Галочка, ясное дело, Корешкова. Ткачёва была кареглазая, а у Корешковой глаза зелёные, кошачьи. У Гальки волосы жёсткие, как у лошади, непослушные вихры. У Галочки – коса до попы, с бантом. Ткачёва чем-то похожа на Чапаева, а Корешкова – обычная. Ткачёва смеётся навзрыд. Сперва пополам сложится и весь воздух из себя высмеет: «Кх-кхы-кы-кы-кы-кы! Ик, ик…» Вся ходуном ходит. Потом вздохнёт с облегчением, глаза вытрет, глянет на меня и давай по новой ржать. Корешкова же Галочка достанет сперва платочек с кружевом из кармана, ротик прикроет и только глазами зелёными своими вспыхнет: «Хи-хи!» И всё веселье.

С Ткачёвой, веселушкой, классно играть в войну, ползать по сугробам, строить шалаш, прыгать на резинке и дотемна наяривать в вышибалы. И в штандер до звона в ладонях, пока нас мамы из форточек не позовут сердитыми голосами:

– Га-аля! Ка-атя! Домо-о-ой! Ну-ка быстро!

А с Корешковой, ну что с Корешковой? Можно чинно катать колясочку с куклой. Правда, у меня был медведь. И не было колясочки. Зато я умела вязать крючком, и мой малыш весь обвязан с головы до лапок. Очень миленький, я ему сосочку купила в аптеке настоящую. И дырочку провертела в мехе под носиком, получился ротик. А Корешкова воображала и смеялась надо мной:

– Ой, Жданчик, ну ты ваще. Из него вон уже опилки лезут.

А на самом деле – я-то знаю! – она завидовала. Потому что мишка меня очень любил, а её холодная пластмассовая кукла только глазами хлопала. И в пелёночки её трудно такую скользкую заворачивать, и непонятно, сколько этому ребёнку лет.

А мне мама сделала из бабушкиной шали перевязь через плечо, и получилась такая цыганская люлька. Там мой мишка и спал. Когда просыпался и просил бутылочку, он так мило ворчал. У него в животике урчалка спрятана, и голос такой взаправдашний. А у корешковской куклы на спине круглый дырчатый пищик. Он вынимается. Когда Галочке надоест её нытьё, она куклу нахлопает по жёсткой попе и вынет из спины голос:

– Спи! Капризуля.

Играть с нами Галочка не умела. То промочит ноги и заноет, то ушибётся и разревётся, то бежит жаловаться маме. И ей даже запрещали с нами дружить! Но она потихоньку дружила всё-таки.

У неё конфет видимо-невидимо. Дома в вазочке даже лежат себе спокойно, и никто их не ест. Представляете? У нас такое невозможно. Чтоб конфеты лежали или яблоки там. Это какие нервы нужно иметь, чтоб не съесть немедленно!

А с Ткачёвой всё просто. С ней здорово кувыркаться на трубах ограждения, как на турнике. И ничего, что они ржавые или свежевыкрашенные. Наши мамы специально на прогулки одевают нас похуже, чтоб не жалко. Не то что бедную Корешкову. Выйдет вся в прозрачно-белом и воздушно-голубом и присесть боится. Тут у неё лакировочки, там плиссировочки – кошмар!

Галочка хилая. Бегать не любит и боится мяча. Я ей ору:

– Свеча! Бери!

А она села на корточки, и такой мяч над головой у неё просвистел! Ведь в руки шёл! Такая дурёха.

А Галька Ткачёва сильная. С ней хорошо забредать далеко от дома и любоваться всякой живностью – жуками, червяками и лягушками. Мы перегладили в округе всех бездомных собак и кошек. И даже Галькин хромой сосед дядя Серёжа нам доверял выгуливать Алдана, овчарку. Ух и тянул же он, мы вдвоём за ним просто летали от дерева к дереву. Зато весело. Идём, гордимся, будто он наш.

Алдан – пограничный пёс.

За домом, через шоссе, было огромное болотистое озеро. Там, где сейчас один асфальт да плитка, жили спокойно пугливые ондатры, цапли серые, утки с утятками. А по берегам – сплошь душистые травы в рост человека. И всё это стрекочет летом, поёт на все лады!

Галька подкрадётся к стрекозе, когда та уже села и крылья расслабила. Хвать! Попалась. Как увлекательно кормить земляничиной стрекозу! Она вопьётся челюстями в сочную мякоть и жуёт, глазами вращает. И так приятно лапками цепляется за палец, щекотно очень.

Как здорово весь день запускать в небо майских жуков и бронзовок – чей выше поднимется. Бродить по колено в воде, наблюдая водомерок и суетную жизнь снующих туда-сюда инфузорий. А вечером печь картошку. Сидишь на траве, палочкой угольки копошишь, поправляешь дровишки. А над головой звёзды уже.

Домой приходим усталые, костром от нас воняет – жуть.

– Быстро в ванну! – мама сдирает с меня грязнющие портки так, что я держусь за качающийся стул обеими руками.

Зато Корешкова умела нравиться учителям.

А нас с Галькой не принимали долго-долго в октябрята, с нами даже запрещали дружить! Но все дружили всё равно. Кроме уж совершенно конченых подхалимов, негодяев, проныр и пролаз.

Нас пугали педсоветом, когда приходилось стоять перед всем классом у доски. Бранили нас, стыдили, прорабатывали. Вот когда торжествовали наши враги – запертый нами в девчачьем туалете пошляк Мешков, защекочённый чуть ли не до колик малявка Хабибуллин и жухала в трясучку Сломонов. Ох уж эта трясучка! Запретная игра.

Только Маринка Зайкина не ухмылялась со всеми, а смотрела на нас с хорошим, добрым таким сочувствием. Она-то знала, на чьей стороне правда, она-то понимала, где настоящая жизнь и почём она, свобода.

Это неприятно, конечно, когда стыдят и нужно терпеть наказание, просить прощения у класса. Но как это сближает друзей-проказников! Я бы сказала, роднит.

Когда нас в четвёртый раз не приняли в октябрята, нам с Галькой уже не было больно, стыдно и обидно. Нам всё стало трын-трава. И вот тогда открылись песчаные пропасти новостроек с торчащими из-под земли толстыми змеями цветных проводов и мрачные шахты лифтов. Мы облазили подвалы всех домов в округе и прошли все чердаки. Мы смотрели на закаты с плоских крыш девятиэтажек и пускали не только мыльные пузыри и бумажные самолётики. Мы кидались водяными бомбочками…

Мы так полюбили Гольяновское кладбище. Там жутко, таинственно и непостижимо уму. Так волнующе – бродить вдоль могилок с бумажными выцветшими маками и читать надписи надгробий, подсчитывать, сколько было лет той девушке, этому мальчику… Сравнивать: а сколько мне лет до него осталось? Три года! Ужас. Думать о смерти. Бояться, но выдумывать страшные истории – это особое, не всем доступное наслаждение. А потом оцепенеть, ухватиться друг за дружку и, спотыкаясь, пробираться к выходу мимо старых полуразрушенных памятников. И вдруг припустить со всех ног с диким визгом, потому что там, из-под земли, вылезала корявая рука покойника!

А весной на кладбище приносили зачем-то крашеные яйца, конфеты и вкусные кексы. Всем этим у нас были набиты рты и карманы.

Что это? Зачем? Ничего-то мы тогда не знали и не понимали. И рассказать нам было некому про Пасху, про Иисуса Христа и про то, что смерти нет.