С ночными сквозняками уже крадётся по дворам сквозь летнюю теплынь осень, «хитрая, жёлтая, лисья».

– В лесу через дорогу вчера поутру нашла «красненький», – хвастается мне как завсегдатаю кассирша универсама.

У моего доброго наставника, именитого писателя, есть рассказ, где директор завода, выслушав от лечащего врача онкологический приговор, вынул из сейфа именной пистолет, взял бутылку виски и уплыл в собственной лодке на лесной остров, где бывал счастлив в свои лучшие годы. Человек сидел на пахучей мшистой подстилке в прибрежном сосняке, свесив ноги с песчаного обрыва, время от времени прикладывался к постепенно пустевшей бутылке, вспоминал всё лучшее, а когда до принятия решения оставалось буквально несколько глотков, неожиданно почти рядом увидел белый гриб! Как в атласе, как в детстве, как в сказке…

Гриб был молод, крепок и красив, совсем как юноша, окончивший престижный вуз, пишущий диссертацию, влюблённый в красивую девушку, которая непременно станет его женой и родит их общую любимую дочь… Чтобы удостовериться в этом, человек протянул руку и постучал кончиками пальцев по упругой шляпке, как это часто делают на камеру грибные блогеры, и боровик отозвался пружинящим, бодрым, мужским звуком.

«Вот и грибы пора собирать», – подумал усталый больной человек. Время собирать… камни, грибы, воспоминания… Умирать будем потом.

Он посидел ещё немного, поставил пистолет на предохранитель, поднялся, запустил лодочный мотор и уехал. Домой.

«Шурупами грибов к земле прикручен август», – читаю у своего собрата по перу и вижу как наяву коричневые шляпки в сизом мху карельского перешейка… И сам я накрепко прикручен, может, потому и жив.

Вернулась от бабушки повзрослевшая, вытянувшаяся в длину дочурка. Прибираясь у себя в комнате, напевает:


«Ну ни хрена себе!» – думает сидящий за компьютером папа, не успевший скопить деньги на дробовик. Через неделю она пойдёт в школу, в четвёртый (!) класс, а кажется, вчера шла по осенней аллее в первый. Три осени прошло! Когда?

«Скоро осень, за окнами август. От дождя потемнели кусты», – всё еще поёт артистка с маминой виниловой пластинки. С тех пор я знаю, что август – это почти осень.

Первый жёлтый лист я повстречал в палисаднике в последних числах мая. В июне приметил первую жёлтую веточку и подумал: это как проседь в волосах молодого ещё человека.

В июле жёлтых листьев прибавилось, а в августе они перестали удивлять.

Из письма друга: «Августовской ночью милая девочка-одноклассница привела меня к себе домой. Родители отдыхали на курорте, взрослая семнадцатилетняя умница целомудренно сторожила семейный очаг. Но грянул август, и всё смешалось, и девочка привела в дом (в полночь!) вчерашнего соседа по парте… И они открыли родительскую бутылку коллекционного вина, и наполнили хрустальные бабушкины фужеры, и чокнулись в абсолютной темноте.

И «чокнулись» в переносном смысле слова, иначе с чего бы она попросила друга выйти из комнаты, а спустя пять минут воскликнула: «Входи!»

«И я вошёл, – вспоминает друг. – Вошёл и «чокнулся» снова, ибо она была абсолютно голой. Милая домашняя девочка, которую я сегодня стеснялся даже поцеловать в щёчку! И я стоял контуженый, а она уселась голышом за пианино, ударила (именно ударила!) по клавишам и запела. Это потом я понял – она заорала: «Что такое осень – это небо! Небо над темнеющей Невою!..»
Друг стоял и думал, как могло такое случиться, чтобы тишайшая девственница вдруг обнажилась и стала с возбуждённой хрипотцой орать на всю квартиру песню Шевчука?
– И что же было потом? – спросил я.

– А ничего. Меня словно парализовало тогда. А она?.. Она вдруг очнулась, оделась и выгнала меня. Понимаю – упустил несколько мгновений, когда можно было пасть на колени, покрыть поцелуями её бедра и низ живота… Предчувствие осени – это когда можно мгновенно прозреть, повзрослеть и даже состариться. А я оказался не готов к этому. С возрастом дошло: настоящая безумная распущенность – это распущенность умных воспитанных женщин. С утра она была паинькой, а в полночь…


Как там у Ильи Сельвинского: «Полночью всё можно…»

Но утром она скажет: тебе померещилось.

Ну да, ну да… Женщины по жизни реалистки. Это нам, мужчинам, мерещится всякая романтическая чушь.

«Июль идёт на убыль, и августеет грусть…» А в августе грусть сентябреет? Почему же тогда она сделала это?.. Ради того, чтобы он не смог забыть? И ведь он не забыл, он помнит!

Мне кажется, этим поступком она выдала ему чувственный аванс, облучила, ввела внутривенно коктейль высочайших энергий, чтобы он сотворил потом в своей жизни нечто великое. А ещё не сумел позабыть…

– И что же ты сотворил? – иронически спросил я.

– А ничего такого не сотворил, чтобы великого, – улыбнулся приятель. – Ну окончил военное училище, потом академию, ну стал полковником… Ну вышел на пенсию… Ну… В общем, сплошные «ну».

Улыбнись, продавщица цветов
Откровенно, не мнимо!
Ничего, что с окрестных дворов
Тянет лиственным дымом.
Это век скоротал листопад,
Задыхаясь от астмы…
Но в плетёной корзинке горят
Хризантемы и астры.

Это я написал, если что. Юным, влюблённым, застрявшим на год после школы в маленьком родительском райцентре… Мои друзья поступили в вузы, а я остался дома грустить, взрослеть среди облетающих клёнов и лип наедине с безответной детской любовью и прогорклым дымом сжигаемой в огородах листвы. Хорошая смесь, чтобы встрепенуться и вырваться на волю. Или сойти с ума, покончить с собой?

Или, изменив жизнь, почему-то захотеть вернуться обратно, туда, где ночами шлёпаются о землю яблоки в родительском саду. Яблоки падают и днём, но ночью их особенно слышно… Вспомнилось, как сидел с ноутбуком в беседке, писал рассказ, а они падали, падали… И вдруг почудилось, что нет больше ничего, ни отпуска, ни рассказа, ни даже Петербурга, а есть только августовский яблокопад.

– Воука! – назидательно восклицала моя белорусская бабушка Неля. – Воука! Колькі можна табе казаць! Другое жніўня! (Второе августа. – бел.) Ілля пассаў у ваду, і купацца нельзя!

А лето продолжается. А на дворе теплынь. И мы мчимся на речку и ныряем с обрыва в обжигающую бездну ямы Дмуховского. В ту пору омут был глубиной двенадцать или четырнадцать метров. Летишь, протыкаешь руками и головой тонкий тёплый слой – и… ледяной ка-а-айф!

А взрослые за такое могли и задницы надрать десятилетней пацанве. В омуте Дмуховского ежегодно кто-нибудь тонул…

В стенаниях оркестра движется по тенистой улочке в сторону кладбища похоронная процессия. Навзрыд рыдают трубы, а когда синеносый дядька громко хлопает в медные тарелки, кажется, что он бьёт по моим ушам. Хоронят мою одноклассницу, симпатичную девочку, погибшую на речке, говорят, от солнечного удара.

Девочка мне нравилась. Я не смог идти следом и смотреть, как её будут навсегда закапывать в землю. Сбежал и, лёжа в пожухлой траве интернатовского сада, плакал оттого, что больше её никогда не увижу.

Ночью мне приснилось первое сентября, где она красивая, стройная, в накрахмаленном белом фартуке стоит среди таких же подруг на школьной линейке, а потом к ней подходит сосед Мишка Пастухов и говорит: «Валька! Чего ты тут делаешь? Ты же умерла!»

Я просыпаюсь. На лбу мамина ладонь: «Вова, ты чего кричишь? Приснилось?»

Приснилось… А за окнами август, как у Цветаевой: «Месяц поздних поцелуев, поздних роз и молний поздних». Да! Поздней августовской молнией убило на реке моего детского товарища. Молния ударила в удочку, которую он держал вертикально над головой.

А если вспомнить, пригласить все свои подобные сны, то можно и не выдержать прожитых ассоциаций. А ещё у Цветаевой ягоды рябины «ржавые»…

В школьном коридоре пахло свежей краской, извёсткой, мелом, мокрыми тряпками и ещё чем-то таким, о чём я давно позабыл. Было так тихо, что слышалось капанье воды из крана в умывальнике в самом конце коридора. Зачем я пришёл сюда? Почему я здесь оказался? Ах да, классный поручил мне, Серёжке, Витьке и Олегу прийти в последних числах августа, помочь разносить по классам новую школьную мебель, ещё что-то носить…

В коридоре я увидел светловолосого мальчика, который стоял у окна и теребил пуговицу на пиджаке. Это был не Витька, не Олег и не Сергей.

– Привет, – сказал я. – Ты из какого класса? Как тебя зовут?

– Привет, – улыбнулся мальчик. – Я? Уже из никакого… Пришёл сюда во сне, а зовут меня Вова. Неужели ты сам себя не узнаёшь?

В тот же миг я проснулся… Взрослым. Полвека спустя, оставив светловолосого мальчика в школьном коридоре.

Притихла за окнами в скверике дочкина школа, но мы доживаем лето в подсознательном предчувствии, что зазвучат оттуда детский гвалт и смех, а потом закружатся, полетят осенние пёстрые листья… Школа должна звучать, верещать, чирикать, как должно звучать птичье гнездо или пианино, клавиатуру которого годами не трогают пальцы хозяев квартиры, как должны звучать Шевчук и Тарковский, и… и… А гроздья рябин всё ржавеют. У кого-то ржавчина, у кого-то – костры. Ах, эти поэты!

Верунчик устроила нам гала-показ и дефиле в новенькой школьной форме. Мама увлеклась и заказала целых восемь комплектов – платьица, жилетки, рубашки, блузки, футболки, брючки, юбки и шортики. К тому же все они великолепно сочетаются и чередуются друг с другом.

Чудесный августовский вечер. Сидим с фужерами игристого, а доча вдохновенно дефилирует по «подиуму», снова и снова. Это ли не счастье?

– Ну вот, теперь в дом понесут одни пятёрки! – восклицаю я.

– Ну папа!.. – укоризненно отвечает дочка.

Это означает – сплошных пятёрок нам не обещают… Ну а что?

Вдруг подумалось, что завтра дочь станет ещё чуточку взрослее, чуточку серьёзнее и чуточку дальше от меня. И однажды августовской ночью…

«Осень, доползём ли, долетим ли до ответа?»

Как там у хороших русских поэтов: «Лето окончилось тихо, как пьеса, старая, но не лишённая смысла». «С берёз неслышен, невесом слетает жёлтый лист…» «Вот и лето прошло, словно и не бывало». «Вот и кончилось лето… Как тихо оно шелестело!»

И ещё говорят: цыплят по осени считают. И подводят итоги: кто-то повзрослел на целый школьный класс, кто-то поступил, кто-то состарился… А кого-то не стало.


Уходят не только поэты. Не только прозаики, драматурги, художники, композиторы. Уходят врачи и учителя… И даже олигархи. Уходят работяги, безработные, бомжи уходят. И у каждого в мире подлунном – своя последняя осень.

Но чем отличаются творческие люди от остальных? Художнику очень важно, чтобы однажды безумная юная нагая пианистка исполнила «Последнюю осень» только для него и ради него. Белый приватный танец…

Первое сентября. Безумная соседка по прозвищу Чумакабра скачет вприпрыжку по скверу с жёлтым воздушным шариком, и ей улыбаются идущие в школу дети.

Чумакабра живёт в своём особенном мире, где её подслушивают, травят, облучают, снимают в кино и не платят актёрские гонорары, а ночами в её окна заглядывают подосланные из космоса роботы, поэтому она никогда не открывает шторы и не включает свет. Но сегодня Чумакабра счастлива, она идёт в школу с жёлтым воздушным шариком.

Удивительный симбиоз безумия с обновлением и праздником знаний!

И до нового августа гораздо дальше, чем до первого снега.

И уже слышатся в ночном квартирном сумраке шаги Шуфутинского, который проснулся в соседней комнате и медленно крадётся к календарю…

«Шуфутинов день»? Можете не любить шансон, но обессмертить собой хотя бы один календарный лист, одну дату, одну триста шестьдесят пятую часть года отныне и навсегда – это, согласитесь, дано не каждому!