Я очень ленива не только по натуре, но и в связи с болезнью. Мне порой лень на кухню сходить попить воды, потому что легла уже. Теперь вот трещина в ребре. Упала. Ничего не хочется.

Но я живчик поневоле, тем более что альтернативы нет. Я прекрасно понимаю: если не буду шевелиться, умру. Ковид это прекрасно показал. Просидела дома месяц, а потом даже сто метров не могла пройти без одышки. Как же я испугалась! Мне так было стыдно перед папой, он за меня жизнь положил, а я обленилась – не могу стометровку осилить. И давай круги по двору наматывать. Всех соседей по дому напугала.

В своём театре по длинному коридору бродила туда-сюда, вводя всех в ступор. К врачу ходила, она сказала, что мои ноги совсем обленились, нужно двигаться больше. Но больше всего страшусь одышки, боюсь её панически. Поэтому с тех пор норма ходьбы для меня – два-четыре километра. Через день надо столько наматывать.

Наконец вышла кое-как в магазин. Ребро болит, но двигаться надо. Иду, вскоре устала, начала задыхаться. Села на выступ у соседнего дома. Напротив уже устроилась женщина и «отдыхала» с бутылкой пива.

– Устала? – осведомилась она и принялась пристально меня рассматривать.

– Есть такое.

– Слушай, ты ведь из десятого дома?

– Угу.

– Я Катя с улицы Репина, семь, – призналась собеседница. – А ведь я знаю тебя. Твоего папу звали Юрой. Он ходил в бордовой рубашке с белой окантовкой. Была у него такая?

– Да, была, – кивнула я и удивилась. Надо же, кто-то помнит моего папу.

– Помню, он всегда хлеб и продукты брал в «стекляшке» на улице Карбышева, – продолжила Катя. – И тебе всегда мороженку брал, «Белый парус» в глазури. Ещё покупал шоколадку «Сударушка» и кильки в томате для кошки.

Да уж. Папин классический продуктовый набор, и ту «стекляшку» хорошо помню.

– Представляешь, а ведь я тебе завидовала, – вздохнула Катя. – Я ж без отца. А потом твой папа перестал ходить в магазин, мы его долго не видели. Не ходит и не ходит. Я одну соседку даже спросила: «А где дядя Юра, красивый такой? Мороженое и хлеб всегда покупал». А она мне отвечает: «Умер дядя Юра». Я так плакала, честно! Он добрый был у тебя. И глаза смеялись всегда. Ты ж молоденькая совсем! – на глазах у Кати выступили слёзы.

– Я бы так не сказала.

– Ну, сколько тебе? Я с 78-го.

– Я тоже.

– Ух ты! – изумилась Катя. – А не скажешь. Мы же как одноклассницы, получается. Что же ты сама ходишь везде с такими костылями? Всегда вижу – идёшь куда-то сама. Некому сходить в магазин, что ли?

– Всё равно выходить на улицу надо, – хмыкнула я.

– Слушай, ты тут посиди, хорошо? Я сейчас приду. Сиди только!

И Катя куда-то убежала. Я бы всё равно её дождалась, потому что устала.

Сейчас, уже приближаясь к возрасту папы, когда его не стало, я удивляюсь, как тонко он соблюдал невидимую грань в воспитании ребёнка. Эта грань не всякому педагогу видна. Проявляя упрямство и детскую наивность, я могла по пять часов сидеть на полу и учиться завязывать шнурки, и папа упрямо ждал все эти пять часов. Не кидался помогать и гонять со мной в футбол, играть в шашки, домино. И в то же время мог гонять меня по лестнице по два часа. А счастье… Да что мы о нём знаем, тем более о чужом?

Катя вернулась минут через десять. В одной руке блестела добавка пива, в другой – мороженое и банка кильки.

– Вот! – она довольно улыбнулась. – «Магнат» с орехами в белой глазури. Держи. А «Белый парус» уже давно не продают. Кошка есть у тебя?

– Есть, – я не стала говорить, что их несколько.

– Вот ей килька, всё как любил дядя Юра. Получается, я тоже теоретически могла быть его дочкой?

– Конечно.

– Вот! А я поминаю его, – призналась Катя. – Пишу записку в храме за упокой и добавляю: «и дядю Юру». А мне какая-то женщина говорит: нужно писать не «Юра», а «Георгий». У меня прямо глаза квадратными стали. Как так? Чё, реально?

– Да, он в крещении Георгий. Правда, сейчас есть и святой Юрий.

– Это тот Георгий, который на коне и змея внизу?

– Да, Георгий Победоносец.

– Победоносец! – искренне восхитилась Катя. – Круто! Крутой отец у тебя, с таким святым. У меня отца не было. А тебе вот повезло. И ты не думай, что если он умер, то его нет. Такого не бывает. Ну не лопухи же мы, правильно?

– В смысле?

– Ну… Человек такую жизнь живёт, столько всего делает, пишет, кино снимает, танцует там, песни поёт. Хлеб стряпает, кошек любит. А для чего?

– Для чего?

Катя немного подумала.

– Чтобы лопухом в земле прорасти. Но это же фигня! Зачем тогда вся движуха эта с мозгом? С любовью? Не верю я в лопухи. Так что папка есть у тебя и сейчас. Ешь мороженку, а то растает. Еле нашла в белой глазури, но нашла же! Дядя Юра помог, для дочки-то. Ну ладно, пойду я. Домой надо. Ты заходи. Улица Репина, семь. Я ж не всегда пиво пью.

И Катя пошла к дому.

Да. В лопухи трудно верить.