Часы у нас в классе есть только у Будановой и Гришковой. Но Гришкова сидит на первой парте, прямо перед учителем. Поэтому ей записки не кидают, не пристают с вопросами. Не понимаю, как так можно жить! Даже на переменках, когда она спокойно стоит, подпирая стену, и ест безучастно огромное красное яблоко, у меня и в мыслях нет подойти и сказать: дай откусить.

Поэтому перед концом урока все спрашивают только Буданову громким шёпотом:

– Ира!.. Ир!.. Сколько до конца?

– Когда перемена?

– Ещё долго?

И тогда Буданова медленно наклоняет голову, медленно пальчиком отводит кружевной манжетик на левой руке и долго смотрит. Медленно поднимает голову, не мигая глядит на доску, и, не оборачиваясь, показывает пять, три или два пальца, когда как. Очень величественно.

Вот мне бы тоже так! Всем бы я сразу стала необходима. А то всё Жданчик да Жданчик. Никакого авторитета.

У нас в коробке с пуговицами лежат маленькие золотые часики. У них стекло в сеточку, потрескавшееся. И у чёрненького драного ремешка нету застёжки. Я их взяла, потрясла, послушала, завела. Приложила к уху – молчат.

– Мам, а что с этими часами? Почему они не ходят?

– Да… Стирала пелёнки и утопила. Забыла снять.

– А починить?

– Чинили их сто раз. Хватает на день ходу. Нет смысла. Дешевле новые купить.

– Отдай их мне.

– Да бери. Играй.

– А они золотые?

– Ну конечно. Драгоценные. Такие только принцессы носят, – улыбнулась мама.

– Мне нужен ремешок для них.

– Да пойди и купи. Там у меня в кармане рубль. На сдачу возьми хлеба и молока.

Я возликовала: у меня будут часы! Напялила куртку и бегом в мастерскую.

Часовщик оказался старичком с лупой, надетой по-пиратски, на один глаз. Он сидел в глубине своей будочки и крошечными отвёрточками орудовал в толстенном будильнике. Будильнику это было приятно, и он довольно позвякивал.

– Здравствуйте! – говорю. – Поменяйте мне ремешок, пожалуйста.

Пиратский старик отложил будильник, взял часики.

– Твои? – он сдвинул на лоб свою лупу, но вокруг глаза от неё остался вмятый круглый след.

– Мои, – отвечаю.

Тогда он пошарил под прилавком и предложил мне на выбор целый бархатный подносик с десятками ремешков.

– Прошу, – сказал часовщик.

Я выбрала бордовый, лакированный. Он быстро заменил мне ремешок.

– Дай руку. Я дырочку прошью.

Старик застегнул на моей руке часики, отметил шариковой ручкой в нужном месте. Потом прокрутил шилом дырочку, а длинный хвостик отрезал ножничками. Завёл их и сказал:

– Часы-то стоят. Так-так, посмотрим.

Не успела я ахнуть, как он надел на глаз лупу, повернул колпак лампы и склонился над часиками.

– А ты погуляй пока. Зайди через полчасика.

Вот думаю, как удачно. Пока схожу за молоком и хлебом.

Возвращаюсь. Старичок и говорит:

– Смазал, заменил стекло. Но вернуть их к нормальной жизни я не смог. Надо менять анкер. Как говорится, игра не стоит свеч. Они сейчас пошли, но показывают погоду. Завода хватит часа на три. На, играй. За всё – рубль сорок пять.

Я обомлела.

– Как рубль сорок пять? А если без стекла?

– Тогда девяносто пять копеек.

– А без ремешка?

Старичок вздохнул и молчит. Я стою, чуть не плачу.

– Сколько у тебя денег? – спрашивает.

Я разжала кулак, выложила всё, что было. Старичок проковырял, сосчитал.

– Семьдесят шесть. Что с тобой делать. Ладно. Принесёшь. Я сегодня до семи, а завтра до двух. Ещё шестьдесят девять копеек с тебя.

Надел он мне на руку часики. Как они похорошели! Как новые стали. Он улыбнулся, глядя на меня, и говорит:

– Ладно. Не возьму с тебя денег. Будем считать, что это мой подарок. А часы редкие…

Вот везение какое! Я даже спасибо забыла сказать.

Иду домой, сияю. Рукав засучила у куртки, чтоб все видели: я большая, у меня часы! Вхожу в подъезд, лифт вызываю, и как будто мне чего-то не хватает. И тут меня как громом ударило:

– Хлеб! И молоко!

Вошла я в дом, да так и села на галошницу. Взглянула на часы – идут, пять минут восьмого. Уже мастерская закрылась, нет смысла идти спасать хлеб с молоком.

– А и бог с ним, не расстраивайся. Авоську жалко. Может, папа догадается, у метро хлеба купит. Веселей! Как часы? Идут? Ну и здорово.

Папа молодец, догадался.

Утром я встала пораньше, чтобы завести часы, погладить ленточки и белый фартук. Сегодня у нас торжественная линейка, и нужна парадная форма, ведь завтра 7 октября – красный день календаря!

Часы стояли. Я их завела и послушала – пошли, вон как тикают. Мама научила меня переводить стрелки. Мы выставили их на 7.40, потому что как раз по радио протрубили «Пионерскую зорьку».
Вся в бантах и часах я пришла на линейку. Девчонки тоже все в белых фартуках. Меня окружили, стали рассматривать мои часики.

– Они золотые, – говорю я важно. – Были мамины, а теперь мои.

– Верю-верю, сам болтун, – хмыкнул вихлястый Луша.

Начался урок. Надежда Петровна всё рассказывает нам про Октябрьскую революцию, а я часики слушаю, идут или нет. Пока идут. Слышу шёпот Корешковой:

– Жданчик, сколько до конца?

Вот оно! Началось. Ну всё, Будашка. Не одна ты у нас королева. Я смотрю на часы – а стрелки сдвинулись за урок только на три минуты. Что ты будешь делать. Надо выкручиваться. Похоже, что конец урока близко. Ну, я и показала ей пять минут. Она в ответ большой палец, мол, клёво, спасибо.

На парту упала бумажка. Разворачиваю. Ага, от Кабанова. Что тут у нас?

«Котлы твои туфта, и сама ты фуфло. Подделка». Ах, так? Вот и не скажу тебе, через сколько звонок. Сиди страдай. Когда прозвенит, тогда и узнаешь, Кабашка.

Тут Комаров стал тыкать меня ручкой в спину.

– Катька, скока на твоих котлах голдовых?

Я обернулась и шёпотом ему:

– Скока-скока, две минуты.

И тут прозвенел звонок.

– Отстают. Смазывать железо надо, – усмехнулся Комаров.

– Ага, – отвечаю, – конечно, Комар несчастный, много ты знаешь.

Второй урок. Чтение. Некрасов. «Дед Мазай и зайцы». Я тут думаю: что такое анкер, сколько стоит, и как бы починить мои драгоценные часы. А тут – мазайцы какие-то идиотские.

– Жданова, опять мечтаешь. Почему не следишь? Читай дальше. Ну-ка.

А где Гришкова остановилась, я и не вижу. Надежда Петровна подошла, показала пальцем, где нужно читать.
– Да у тебя обновка? Часы? – говорит. – Какие красивые.

Лушин возьми и брякни:

– Золотые.

Ну кто его просил? Лушин-Клюшин!

– Зо-ло-ты-е?.. Я потом с твоими родителями не расплачусь. Пропадут, а мне отвечать. Снимай-ка. Дети! Нельзя в школу приносить такие дорогие вещи, это ко всем относится. Девочки, у кого золотые серёжки – всё поснимать и оставить дома, и чтобы больше я не видела этого мещанства.

Она написала что-то на листочке и протянула мне.

– Для мамы. А часы – дай-ка их сюда – пока останутся у меня.

На большой перемене я поплелась домой. Настроение – хуже некуда. В подъезде развернула и прочитала записку. Маму вызвали в школу. С паспортом, чтобы «забрать золотые часы». А мама ненавидит, когда вызывают в школу. Даже на родительские собрания старается не ходить.

Мама прочитала. Подумала. В школу больше меня не пустила, а стала собираться: гладить юбку и кипятить бигуди.

От Надежды Петровны она вернулась весёлая. Вручила мне часы.

– Кать, они не золотые. Я для игры так сказала, пошутила. Но они легендарные. Первый часовой завод выпустил экспериментальную новинку. Сделали хорошие часы на экспорт, малую партию. И вещь полезная, и украшение. Тогда бабушке дали премию. А она мне купила на радостях такие часы в подарок. Сплав новый, похожий на золото, но это не золото. Однако для нас тогда они были дороже золота… В 1958 году.

Я послушала – часы молчали. Показывали десять часов четыре минуты. Значит, они потихонечку идут, когда их не тормошат.

Тут по радио пропикало три часа. Я поставила стрелки на три и подзавела слегка. Потом вздохнула и надела на лапу своему мишке. Пусть он пока в них походит.

Вечером лежим с мишкой, а в темноте сверкают и тикают наши с ним часики. Так приятно засыпать под их милое тики-тик, тики-тик, тики-тик… Часики мои не показывают, они рассказывают. А время идёт, как ему надо.