Всё вокруг вопиюще русское

Великий русский писатель Михаил Булгаков родился и вырос в Киеве, жил там до тридцати лет, получил специальность врача, влюблялся, писал свои первые рассказы. Киев он, конечно, любил. Но любил как исконно русский город, где никто отродясь не говорил на «мове». Будучи человеком слова, чутким ко всем языковым нюансам, Булгаков отлично знал, что мова как язык литературный, нормированный, узаконенный в словарях и общепринятой грамматике, просто не существовал.

«Нужно, наконец, условиться, – ехидно писал Булгаков в очерке 1923 года под названием «Киев-град», – как будет называться то место, где стригут и бреют граждан: «голярня», «перукарня», «цирульня» или просто-напросто «парикмахерская».

Кстати, на Украине с этим вопросом, кажется, до сих пор не разобрались.

Когда после подписания большевиками Брестского мира в 1918 году никогда не обладавшая собственной государственностью Малороссия её нежданно-негаданно обрела (правда, под протекторатом Германии), для гетмана Скоропадского, нового главы самостийной Украины, это оказалось огромной проблемой. Вместо Малороссии вдруг появилась некая Украина, в которой ничего украинского не было. Всё вокруг вопиюще русское. И язык, и традиции, и образование, и книги. Тогда гетман и заложил недобрую традицию тотальной украинизации. Начинал с языка. При этом сам гетман украинским владел плохо. Точнее, владел тем уличным простонародным наречием, на котором говорили на киевских рынках. Но язык базара и язык государства – это всё-таки разные вещи.

Как выглядела постреволюционная украинизация, отлично показал Булгаков в пьесе «Дни Турбиных». Её первая постановка случилась ровно сто лет назад, 5 октября 1926 года.

«Гетман. Я давно уже хотел поставить на вид вам и другим адъютантам, что следует говорить по-украински. Это безобразие, в конце концов! Ни один мой офицер не говорит на языке страны, а на украинские части это производит самое отрицательное впечатление. Прохаю ласково.

Шервинский. Слухаю, ваша светлость. Дежурный адъютант корнет… князь… (В сторону.) Чёрт его знает, как «князь» по-украински!.. Чёрт! (Вслух.) Новожильцев, временно исполняющий обязанности… Я думаю… думаю… думоваю…

Гетман (машет рукой). Говорите по-русски!»

Когда в этом месте зрители умирают от хохота, националисты скрипят зубами. Не потому что Булгаков оклеветал неньку, а потому что именно так всё и было. Да что греха таить, именно так на Украине и сейчас. Или вот из «Белой гвардии»:

«– Сволочь он (Петлюра), – с ненавистью продолжал Турбин, – ведь он же сам не говорит на этом языке! А? Я позавчера спрашиваю этого каналью, доктора Курицького, он, изволите ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года. Был Курицкий, а стал Курицький. Так вот спрашиваю: как по-украински «кот»? Он отвечает «кит». Спрашиваю: «А как кит?» А он остановился, вытаращил глаза и молчит. И теперь не кланяется.

Николка с треском захохотал и сказал:

– Слова «кит» у них не может быть, потому что на Украине не водятся киты, а в России всего много. В Белом море киты есть».

И как, спрашивается, при таких-то вводных бедным украинцам отстаивать свою незалежность?

Станиславский влюбился

Но это лирическое предисловие. Мы же говорим о непростой судьбе пьесы «Дни Турбиных», написанной Булгаковым сто лет назад на основе романа «Белая гвардия».

Роман был закончен в 1923-м, вскоре после гражданской войны, в которой Киев стал ареной столкновения буквально всех политических сил: немцев, гетмана и Петлюры, белогвардейской Добровольческой армии Деникина и, наконец, Красной армии большевиков. С 1917 по 1920 годы Булгаков насчитал в Киеве 14 переворотов. Причём десять из них произошли на его глазах.

И роман, и пьеса, впрочем, посвящены не самим переворотам, а судьбе русской семьи Турбиных, оказавшейся в тисках между честью, присягой и новым непонятным будущим.

Уже через год автор белогвардейского романа получил предложение от московского Художественного театра переделать роман в пьесу. Летом 1925-го появился первый вариант.

«Я сидел голый, завернувшись в простыню, и сочинял пьесу, – вспоминал Булгаков о том жарком лете. – Чем дальше, тем труднее она становилась. Герои разрослись, и уходить они никуда не собирались, и события развивались, а конца им не виделось. Потом жара упала. Пошёл дождь, настал август. Я набрался храбрости и ночью прекратил течение событий. В пьесе было тринадцать картин».

В таком длинном виде она физически не могла быть поставлена. А уж политически могла считаться прямо контрреволюционной!

На первых порах пьесу спас нарком Луначарский. Она ему ужасно не понравилась, но – «ничего недопустимого с точки зрения политической» он в ней не нашёл.

Театр же вцепился в пьесу зубами. От МХАТа требовали актуальности и современных авторов. Но предложения пролетарских драматургов были так убоги, что…

Короче, Станиславский в пьесу влюбился сразу. Разумеется, она требовала переделки – фактически это был инсценированный роман. Булгаков возражал, но делать было нечего. Решили работать над пьесой вместе – автор и театр – прямо во время репетиций.

К началу 1926 года пьеса из пятиактной превратилась в четырёхактную за счёт изгнания некоторых персонажей. Её и начали ставить. Руководителем постановки стал сам Станиславский.

Для МХАТа это был праздник. Михаил Яншин, игравший Лариосика, вспоминал: «Все участники спектакля настолько хорошо собственной кожей и нервами чувствовали события и жизнь, которую описал Булгаков, настолько живо было в памяти тревожное и бурное время гражданской войны, что атмосфера спектакля, ритм его, самочувствие каждого героя пьесы рождались как бы сами собой, рождались от самой жизни».

Давайте я сорву премьеру

Театр на радостях заключил с Булгаковым договор о постановке следующей пьесы – «Собачьего сердца». Этого ОГПУ уже не стерпело. Рукописи «Сердца» изъяли, а самого Булгакова объявили политически опасной фигурой, чьи пьесы на сцене идти не могут в принципе. Дальше следовали обыски, допросы, слежка, требования прекратить репетиции. Станиславский боролся за пьесу как лев. Да и Главрепертком с подачи Луначарского не разделял истерику ОГПУ. Репетиции продолжались.

В июне начальство всё-таки испугалось и категорически потребовало убрать «сплошную апологию белогвардейцев». Их следовало унизить, например, введя в действие прислугу, и показать «поворот к большевизму». Бедный режиссёр Судаков пообещал. Даже строптивый Булгаков понимал: чтобы показать пьесу, придётся её переделывать.

Новый вариант был готов к концу августа. Стали репетировать, но в сентябре начальство завернуло и его. Станиславский в отчаянии заявил, что если «Дни Турбиных» запретят, он из театра уйдёт. Тут уже поправки стали вносить панически, на каждой репетиции. Булгаков смирился и терпел всё. Наконец на генеральном прогоне 23 сентября 1926 года Луначарский милостиво объявил: показывать можно. И весь театр выдохнул.

Правда, только на минутку. На трибуну поднялся сам Владимир Маяковский, терпеть не могший Булгакова, и произнёс речь: «Запретить пьесу, которая только концентрирует и выводит на свежую водицу определённые настроения, – такую пьесу запрещать не приходится. Но давайте я вам поставлю срыв этой пьесы – меня не выведут. Двести человек будут свистеть, а сорвём, и скандала, и милиции, и протоколов не побоимся. (Аплодисменты.) Мы случайно дали возможность под руку буржуазии Булгакову пискнуть – и пискнул. А дальше мы не дадим. (Вопрос с места: «Запретить?»)».

Жена Булгакова Любовь Белозерская писала тогда: «Много раз перечитываю речь Маяковского и всегда недоумеваю: почему запретить пьесу плохо, а двести человек привести в театр и устроить скандал – это можно, это хорошо».

И всё-таки премьера состоялась 5 октября. Сказать, что это был успех, значит, не сказать ничего.

Белогвардеец всё ещё на свободе

Только за первый сезон спектакль «Дни Турбиных» давали 108 раз – больше, чем любую другую пьесу на московских сценах. И каждый раз с аншлагом. Публика облила пьесу слезами, а критика – помоями. Рецензии сыпались, и все разгромные.

А аудитория сходила с ума. Каждый вечер у театра дежурили две скорые. Зрители так остро переживали действие, что многих увозили с сердечным приступом. Когда в гостиной Турбиных начинали петь «Боже, царя храни!», весь зал вставал и подхватывал. Какое сердце это выдержит? Пьеса Булгакова была воспринята и как политический сигнал – а вдруг власти решили простить «бывших»? Поговаривали даже, что именно под воздействием «Дней Турбиных» Сталин вернул в армию знаки отличия и офицерские нашивки. Увы, это были только слухи.

Впрочем, Сталин, обладавший редким художественным вкусом, был и в самом деле очарован пьесой. Учитывая политические обстоятельства, он осторожно замечал, что пьеса создаёт «впечатление благоприятное для большевиков». Переметнувшийся Луначарский был не согласен и считал, что в «пьесе царит атмосфера собачьей свадьбы вокруг какой-нибудь рыжей жены приятеля».

К 1929 году у Булгакова скопилось около 300 критических отзывов на «Дни Турбиных», и только три из них были положительными. Особенно усердствовали пролетарские писатели. Поэт Александр Безыменский называл Булгакова «новобуржуазным отродьем». Писатель Всеволод Вишневский пошёл дальше: «Ну вот, посмотрели «Дни Турбиных». Махонькие, из офицерских собраний, с запахом «выпивона и закусона» страстишки, любвишки, делишки. Мелодраматические узоры, немножко российских чувств, немножко музычки».

Однако обещанного Маяковским скандала так и не произошло ни на одном из 987 представлений «Дней Турбиных» во МХАТе. Сам Маяковский, кстати, пьесы не видел. Даже на генеральной репетиции, после которой произнёс свою жуткую речь, в зале его не было. Он просто искренне и откровенно ненавидел Булгакова. «Этот белогвардеец всё ещё на свободе?» – иногда интересовался он.

Зато русская эмиграция в своём восторге перед пьесой была едина. Благодаря эмигрантским театрам «Дни Турбиных» увидели Париж, Ницца, Гаага, Мадрид, Прага, Берлин, Варшава, Краков, Рига, Йель (США) и Лондон. Эта аудитория, разумеется, рассмотрела в пьесе именно то, что и хотел показать Булгаков.

Один из руководителей Русского общевойскового союза генерал-майор фон Лампе писал: «На сцене выведены русские офицеры – горячие патриоты, выведены исторические типы русского офицерства, которые дали и бойцов за Киев, и мучеников Добровольческой армии, и героев русской эмиграции. Это те офицеры, которые и теперь не закончили службы своей Родине и которые сквозь тяготы работы в шахтах Болгарии и у станков во Франции только и мыслят о матери – России».

Пожалуй, только один русский эмигрант был недоволен, а именно Павел Петрович Скоропадский, бывший гетман бывшей УНР. Он тихо жил на покое в Берлине и яростно боролся с «этим безобразием».

Отомстили за кота

«Дни Турбиных» шли во МХАТе до апреля 1929 года. А потом пьесу всё-таки запретили. Причиной запрета стали вовсе не ОГПУ, не Маяковский и даже не пролетарская критика, а те самые украинские националисты, которых так едко высмеивал Булгаков. И они ему отомстили – за кота и за кита.

В феврале 1929 года в Кремль прибыла делегация украинских литераторов во главе с начальником Главискусства Украины Петренко-Левченко и заведующим Агитпропом Хвылей. Их встретил лично Сталин. Украинцы сразу завели речь о «Днях Турбиных». Сталин в этом удивительном разговоре сформулировал вещи, за которые потом его будет благодарить вся советская литература. Есть смысл процитировать стенограмму той встречи.

– Возьмите «Дни Турбиных», – говорил Сталин. – Общий осадок впечатления у зрителя остаётся какой? Это впечатление несокрушимой силы большевиков. Даже такие люди, крепкие, стойкие, по-своему честные, в кавычках, должны признать в конце концов, что ничего с этими большевиками не поделаешь. «Дни Турбиных» – это величайшая демонстрация в пользу всесокрушающей силы большевизма.

Тут украинцам надоело ходить вокруг да около, и они высказались прямо.

– Почему артисты говорят по-немецки чисто немецким языком, – возмущался один выступающий, – и считают вполне допустимым коверкать украинский язык, издеваясь над этим языком? Это просто антихудожественно.

– Действительно, имеется тенденция пренебрежительного отношения к украинскому языку, – мягко согласился Сталин, не желавший конфликта. Но писатель Олекса Десняк не дал вождю соскочить с темы:

– Когда я смотрел «Дни Турбиных», мне прежде всего бросилось то, что большевизм побеждает этих людей не потому, что он есть большевизм, а потому, что делает единую великую неделимую Россию. Это концепция, которая бросается всем в глаза, и такой победы большевизма лучше не надо.

Секретарь ЦК ВКП(б) Лазарь Каганович поддержал украинского коллегу:

– Единая неделимая выпирает.

– Вы чего хотите, собственно? – спросил Сталин.

– Мы хотим, чтобы наше проникновение в Москву имело бы своим результатом снятие этой пьесы, – заявил Петренко-Левченко под одобрительные возгласы с мест.

Сталин ещё раз попытался защитить шедевр Булгакова, но националисты уже почувствовали близкий вкус крови. Кто-то из писателей посетовал, что на Украине в полной мере борются с местным украинским шовинизмом, а вот в РСФСР с великодержавным шовинизмом борются недостаточно, «хотя фактов шовинизма в отношении Украины можно найти много».

Тут Сталин сдался. Против великодержавного шовинизма выступал сам Ленин. Рождённая на Западе коммунистическая идея требовала: только интернационализм, и никаких русских. А Россия? А Россия – просто плацдарм для мировой революции.

Элиты союзных республик и делали ставку на этот антирусский интернационализм. В тот момент Сталин, стремившийся утвердить советскую власть на окраинах, спорить с ними не мог.

…Чтобы вернуть «Дни Турбиных» на сцену, Сталину пришлось несколько лет укрощать национальные элиты, заигравшиеся до того, что требовали реальной независимости от Москвы и пересмотра границ СССР. В общих чертах это было сделано к 1932 году. Тогда-то «Дни Турбиных» и вернулись во МХАТ.