Этого курского нищего сложно не заметить. Обычно обездоленная публика ведёт себя у храмов довольно самоуверенно: кто-то в голос клянчит деньги у прихожан, кто-то напоказ выставляет культи и прочие признаки инвалидности. Иногда я видел, что нищие куда-то пропадали – видимо, отлучались в магазин, оставив вместо себя одинокие пластиковые стаканчики с подаянием прямо на земле. Поначалу мне это казалось странным, но потом я понял: нищие и есть подлинные хозяева на данном пятачке. У нищего не украдут.

Но тот мужчина сидел у Сергиево-Казанского храма в жаркий курский полдень и молчал. Стаканчика рядом с ним не было.

На вид около шестидесяти. Одет в старорежимный пиджачок, рваную кепку-«аэродром» и тёмно-коричневые штаны клёш в полоску, словно где-то рядом открылся портал и дядьку занесло сюда прямиком из колхозно-застойных семидесятых. Колоритный персонаж, таких в Москве уже не сыщешь.

Завыла сирена воздушной тревоги, вернув меня на грешную землю: приехав из Москвы, я как-то забыл, что Курск – прифронтовой город, беспилотники атакуют его почти каждый день. Не с такой интенсивностью, как Белгород, но всё же. У каждой остановки общественного транспорта стоят бетонные укрытия, окна госучреждений и учебных заведений заклеены крест-накрест белыми лентами, как в старых фильмах о войне. А окна первых этажей заложены мешками с песком.

– Шёл бы ты со мной в храм, – обращаюсь к нищему. – Там хоть спрячемся, если прилетит.

– Да пусть прилетит, – усмехается в ответ.

– Или в укрытие уйди.

– А на кой? Если что, всё равно не успею. Да в этих укрытиях и дышать-то нечем – жарко, душно. Туда всё равно никто не заходит, только алкаши.

– А алкаши зачем?

– Как зачем? – искренне удивился нищий. – Там же никого нет, выпить можно без лишних глаз, полиция не увидит. Но мне лучше помереть на своём посту, на свежем воздухе, возле храма…
Не смешно, но я смеюсь. Хороший дядька. Только как ему дать денежку, куда положить?

– Вот, держи, – сую ему в руки сотенную.

– Не, лучше отнеси в храм на пожертвование, – качает головой нищий. – Там Галя работает, она меня кормит.

Вот и думай, здесь портал то ли в семидесятые, то ли в евангельские времена.

Храм Воскресения Христова круглый, из красного кирпича, он находится совсем рядом с кафедральным Знаменским собором. Я привык к «квадратным» церквям, разделённым приделами, а внутри этого храма круговое пространство, словно манеж.

Классицизм. Не думал, что внутри окажется так душевно. Все собраны вместе, все на виду в круглых стенах, у Бога перед глазами. Где-то воет сирена, а здесь поёт хор, батюшки принимают исповедь. Всё как обычно. Война войной, а литургия по расписанию.

– А если прилёт? – спрашиваю священника. – Неужели не страшно?

– Чего страшится-то, смерти? – недоумевает батюшка. – Не смерти нужно бояться, а дурной жизни. Жить прожить не так, как надо, – вот что по-настоящему страшно.

Навестить родню в Курске я приехал в июле и сразу уловил этот странный ритм города, много пережившего, настрадавшегося от прифронтового статуса. Несмотря на прилёты, сирены и убежища на скорую руку, вокруг кипит жизнь, работают рестораны и ночные клубы. Глядя на них, почти не обращаешь внимания, что всего в нескольких десятках километрах отсюда сгибается то в одну, то в другую сторону самая главная красная линия.

Гуляя по улочкам старого Курска, я невольно вспомнил одну киноленту – старую, полузабытую, советскую. «Спокойный день в конце войны». 1944 год, Белоруссия, освобождённые территории. Молодой солдат радуется жизни, как вдруг откуда-то появляется отряд немцев, напоминая, что воздух свободы очень эфемерен, всё может перевернуться с ног на голову в любую секунду.

– Самое опасное – не осколки боевой части, а когда летят стёкла, – просвещает меня за стойкой юный бармен лет двадцати. – От них больше всего ранений.

– А вы куда побежите, если вдруг прилетит? В ближайшее укрытие?

– Не, – скривился паренёк. – Укрытия – это так, больше для самоуспокоения, считаю. Кто-нибудь из стоящих на остановке, может, и спасётся, для других же это чисто эффект плацебо. Да и не добежать туда, когда всё начнётся.

– Выходит, в баре будете прятаться?

– В подсобке, а где же ещё? Главное – подальше от окон.

– И вставать нужно в межкомнатное перекрытие, – напоминаю. – Это самое безопасное место в помещении.

– Не, это как раз распространённая ошибка, – качает головой парень. – Прятаться надо в другом месте.

– В каком? В уборной, что ли? В ванной?

– Ванну завалит обломками сверху, так себе вариант, – хмыкает юноша. – Самое безопасное – забраться под стол в комнате. Как бы смешно ни звучало, но это так. Пиво ещё будете?

Хотя есть и другая сторона, и контраст с ней очевиден. На выезде из города стоят блокпосты, на них, изнывая от 30-градусной жары, несут службу мужики в полной выкладке – в касках, «брониках» и с автоматами. Останавливают и проверяют подозрительный автотранспорт.

– Чаще всего проверяют баб, – говорит сестра, минуя за рулём блокпост. – Бойцы устают за день, а мужики-водители – народ хмурый и немногословный. Зато с женщиной всегда приятно поговорить о том о сём, сбросить психологическое напряжение. Так что никто не обижается, все понимают, что ребятам это нужно. Ой, смотри, корейцы!

– Где? – не понял я.

– Вон, вон там! Ребята просто молодцы!

Впереди едет грузовик с военными КНДР, облачёнными в российскую униформу. Они до сих несут вахту в курском приграничье, разминируют освобождённые от нечисти поля и населённые пункты. Мы дружно машем им руками. Суровые бойцы чучхе сдержанно кивают в ответ.

Иногда война даёт себя знать в самых разных районах города.

– Если услышишь залпы или стрельбу из автоматов, не пугайся, это обычное дело, – наставляет меня племянник Паша. – Расчёты ПВО и мобильные огневые группы охотятся за дронами.

Через день слышу характерную стрельбу, прямо над головой небо озаряют то ли всполохи взрывов, то ли огненные ручейки трассеров. Затем доносится зловещее жужжание винтов. Местные уже по звуку могут определить тип беспилотника. А потом начали бить зенитки, что-то взрывалось совсем рядом, да так, что стены и стёкла дрожали. Может, по нашим расчётам прилетело, а может, наши били откуда-то поблизости.

– И куда нам течь, в сарай? – уточняю у сестры.

– А оно поможет? – усмехается Оксана. – Сиди здесь, все под Богом ходим. Мы уже привыкли.

Курские храмы – это отдельная тема. Обычно в областном центре один кафедральный собор, а в Курске их два, Знаменский и Сергиево-Казанский. Просто так исторически сложилось.

А ещё Курск – это малая родина преподобного Серафима Саровского. Святой до монашеского пострига жил здесь, звали его Прохор Машнин. Будущий подвижник происходил из семьи богатого курского купца. В возрасте семи лет Прохор упал с колокольни строившегося Сергиево-Казанского собора, но остался невредим. Святого спас сам Бог, определив его судьбу. А ещё сохранился Воскресенско-Ильинский храм, где крестили будущего преподобного.

Собираемся с племянником в Троицкий храм, он хочет присмотреть для своей мамы икону Богородицы, но ещё не знает, какую именно. Поэтому позвал меня.

Церковь Троицы Живоначальной – место намоленное, но меня едва ли не больше привлекла церковная лавка с большим магазином духовной литературы и иконами на любой вкус. Пока я присматривался к книжкам, племянник неосторожно задел полку с иконами Богородицы, и одна полетела на пол. Не разбил, но края деревянного угла оклада немного разошлись в стороны.

– Сломали? Покупайте теперь! – злится тётка-продавец.

– Купим, не волнуйтесь, – успокаиваю женщину. – А ты не вешай нос, – это я уже племяннику. – Хотел найти икону, вот и нашёл. Иногда не человек выбирает икону, а икона человека.

Потом мы шатались по тому району, к нам присоединился друг племянника. А я с удивлением узнал, что Курск, оказывается, ещё и родина слонов. То есть всех электрических ветряков. Кроме шуток – здесь жил и работал Анатолий Уфимцев, изобретатель первого в мире промышленного ветроэлектрогенератора. Тот первый ветряк до сих пор возвышается на одной из курских улиц. Уфимцев был революционером-террористом и в 1898 году с товарищами подорвал бомбой киот чудотворной Курской Коренной иконы Божией Матери в Знаменском соборе. Обошлось без жертв, взрыв, слава Богу, основной цели не достиг. Вот такие чёрно-белые судьбы.

– А не зайти ли нам в костёл? – предложил племянник.

– А у вас есть католический храм?

– Есть. В нём венчался Казимир Малевич.

Заходим в костёл. Обычный храм в стиле неоготики. Скоро начнётся месса.

Нас у порога встречает негр средних лет в джинсах – видимо, староста или сторож. Ох уж эти курские контрасты, кого тут только не встретишь!

Просим разрешения пофотографировать в храме, негр молча кивает. Пока делаем фотосессию, наш темнокожий провожатый уходит в служебное помещение костёла и вскоре возвращается в облачении. Ба, так ведь он ксёндз! Пытаюсь осмыслить этот невозможный курский постмодерн: в костёле, где венчался Малевич, сейчас служит католический священник из Африки. Однако сама месса удивила не меньше.

Дело в том, что, кроме нас и ксёндза, в храме никого не было. Это производило тягостное впечатление: в любом, даже самом захудалом православном храме во время вечерней службы присутствуют хотя бы полторы старушки. А здесь – ни души. И пастору никто не помогал. Где вы, католические верующие?

Мы посидели на скамьях немного из вежливости, но до конца мессы не остались. Мне было жаль африканского ксёндза. Я представлял, как он здесь служит по вечерам в полном одиночестве, и стало очень грустно. Вот они, сумерки некогда великой традиции.

Жаль, что так и не удалось съездить в старинные маленькие города Курской области. Дорога туда часто простреливается. В Суджу до сих пор запрещён въезд без спецпропуска. Зато в Коренную пустынь, святыню Курской земли, путь свободен. О ней можно говорить часами. Там текут святые источники, богатые серебром. Я удивился, увидев на земле, куда падает вода, крохотные серебряные крупинки.

С Курской земли когда-то начался окончательный перелом в Великой Отечественной войне, и коричневого врага уже без остановки погнали восвояси. Такой же перелом с освобождением Курщины наметился и в этой войне.

По пути нас встречали аисты. Невероятно много аистов, они вьют гнёзда на опорах ЛЭП. Говорят, если аисты возвращаются, значит, скоро быть миру. А значит, не за горами тот самый день, один спокойный день в конце войны.