Уже давно, лет пятнадцать назад, а то и больше, я познакомился с одной парой. Его звали Петя Шмелёв, а её – Настя Пчёлкина.

Я понимаю, что это несколько навязчиво, но меня всю жизнь преследуют подобные фамильные интриги. Представьте себе, например, реальный случай: гимнастка Женя Белокурова из Бирюлей (Бирюлёво), выходя замуж за проктолога Эдуарда Черноусова из Медведей (Медведково), оставила себе девичью фамилию. Потому что, пардон за её французский, «чёрные усы русской бабе не идут».

Но это ещё цветочки. Ягодки последовали дальше. Через год Черноусов изменил Белокуровой с принципиально безработной Жанной Рыжиковой. В девичестве – Лысяевой. После чего бывшая Лысяева развелась с Рыжиковым, Белокурова развелась с Черноусовым, и Черноусов женился на Рыжиковой, которая со скуки решила стать Черноусовой-Лысяевой. А Белокурова перекрасилась от злости в радикальный фиолетовый цвет с зелёными прядками, устроилась каскадёршей на телевидение и замуж больше принципиально не выходила. Вот такой Шекспир из Бирюлей.

Но это так, вставная новелла, типа повести о капитане Копейкине. Возвращаюсь к Пете Шмелёву и Насте Пчёлкиной. Я познакомился с ними полтора десятилетия назад в Шарм-эль-Шейхе.

Тогда мне ещё нравились жара плюс тридцать пять, ледяное на фоне жары пиво «Туборг», знойные курорты, пляжи, медузы в морском кипятке, похожие на пьяные пельмени, и слегка возбуждающий песок в трусах. Сейчас меня вся эта потная романтика абсолютно не привлекает. Теперь мне хоть самому заплати – ни в какой Египет не поеду. Ни за что. Уж лучше сам заплачу – и на Соловки. На недельку-две. Не больше.

История отношений Пчёлкиной и Шмелёва была не совсем банальна. Вернее, так: банальна, но не совсем. Они познакомились в метро. Полтора с лишним десятилетия назад это было возможно. Тогда ещё теплилась советская романтика знакомств в общественном транспорте. Помните, как познакомились Сергей с Людмилой в фильме «Москва слезам не верит»? Людмила читала роман Ремарка «Три товарища», и Сергей робко-предвлюблённо спросил: «Что вы читаете?» А она предбрачно-мудро ответила: «Книгу».

Настя Пчёлкина тоже читала книгу в метро. Это был роман Этель Лилиан Войнич про воинственное насекомое – «Овод». Петя Шмелёв спросил:

– Что вы читаете?

– Роман, – ответила Настя.

– Вам нравится?

– Терпимо.

– А как вас зовут?

– Настя.

– А меня Петя.

– Терпимо.

Так начались их настоящие отношения. В наши дни такое, по-моему, невозможно. Сейчас перед входом в метро пассажиры торжественно присягают на верность электронным устройствам и дают обет молчания, плавно переходящего в безбрачие.

Через полгода Настя Пчёлкина и Петя Шмелёв полетели в Шарм-эль-Шейх. И опять произошло нечто странно-символическое. Они сидели в зале вылета. Пластиковые домодедовские сиденья. Окольцованный чемодан. Рейс задерживается на час. Кадка с пальмой, живой, но на вид такой же пластиковой, как сиденья. В кадке вдруг что-то требовательно забурчало баритоном. Любопытная Настя:

– Ой, смотри, Петь, насекомое.

– Это мой родственник, – ответил Петя.

Действительно, это был шмель. Довольно крупный. С конфету «Золотой ключик». Как он сюда попал – загадка. Шмель еле двигался и всё чаще с сердитого баритона сползал на безжизненный тенор.

– Я спасу тебя, шмелёчек, – сказала Настя.

Она достала косметичку, из косметички – пинцет для выщипывания бровей, пинцетом нежно обняла шмеля и загрузила в косметичку. Взвизгнула молния. В косметичке шмель тенором Ивана Семёновича Козловского пропел: «Умри, несчастная!» – и замолк.

На вечернем пляже Шарм-эль-Шейха, под пальмой у парапета, Настя выпустила шмеля. Шмель кобзоновским баритоном пропел нечто вроде «Куба, любовь моя» – и энергично зарылся в песок. Я присутствовал при этом.

Я понимаю, что шмели не живут пятнадцать лет. Максимум год. Но всё равно мне кажется, что шмель из Домодедова до сих пор живёт под пальмой на пляже в Шарм-эль-Шейхе.

Отношения с четой Шмелёвых-Пчёлкиных я поддерживаю пунктиром. Знаю, что в последнее время они подсели на китайские мини-дорамы. Я пытался смотреть эти азиатские результаты творческих запоров, но не смог. Настя и Петя смотрят их из чувства противоречия. Я понимаю: иногда сперва надо помоечно приземлиться, чтобы потом несказанно воспарить.

Но эти сериалы на них влияют. Они теперь называют друг друга на китайский манер: «Мяо Женяо» и «Май Мужай». И постоянно разыгрывают диалоги в соответствующем стиле:

– Ты здесь, Май Мужай?

– Здесь, Мяо Женяо.

– А что ты тут делаешь, Май Мужай?

– Живу, Мяо Женяо.

– Ха-ха-ха! Ты знаешь, что такое «жить»? В нашем селении Жинь Жи Хао Бинь не каждый знает, что такое «жить».

– В моём селении Бинь Хао Жи Жинь так не думают.

– Твоё селение… Ха-ха-ха!.. Не смеши мой сидзиньпинь, детка… Кто ты?..

– Я твой муж, Мяо Женяо.

– А ты точно мой муж, Май Мужай?

– Это уж шмель его знает…

– Это точно.

– Живём.

Последнее слово мне очень нравится.