В юности я была девица честолюбивая и амбициозная, а жизненный принцип имела один – для достижения цели все средства хороши. Однокурсники даже придумала обо мне анекдот: «Люди, львы, орлы и куропатки… А впереди – я, Оля, на белом коне!»

Все студенты первого курса театрального института мечтают играть Гамлета и Офелию, а злые педагоги мучают их этюдами на память физических действий и органическое молчание. Уж не помню, какой была тема очередного задания, но я сотворила, как мне казалось, нечто гениальное. В моём отрывке действовали: прародительница Ева, Мария Магдалина, Жанна д’Арк и даже Сама Богородица… А речь шла о нелёгкой бабьей доле.

Мастер нашего курса был человек добрый, но, если ему что-нибудь не нравилось, мог студента порвать в клочки, как тузик грелку.

– Послушайте, это у вас что, памфлет воинствующего феминизма? – обратился он ко мне. – Что ж вы тогда Клару Цеткин и Розу Люксембург забыли? Если создавать лубочные картинки, так до конца.
Я краснела и бледнела, однокурсники ядовито хихикали, а мастер продолжал клеймить пошлость и формализм в искусстве. После занятия в курилке всё продолжилось.

– Зря я согласилась в твоём этюде участвовать, – заявила подруга Проша. – Только опозорилась.

– А я сразу сказала: дурацкая затея, – добавила Марина, негласный лидер курса и моя постоянная соперница.

Красавчик и острослов Игорёк продолжал сыпать шутками в мой адрес, как три Жванецких сразу. Кудрявый Димон бренчал на гитаре, молчал и презрительно кривил губы; на курсе его считали гением.

Растоптанная, униженная и оскорблённая, я ушла с лекций и побрела в общежитие.

Серый октябрьский день, моросящий дождь, пронизывающий ветер, порванные ботинки, в карманах ни копейки. А деньги и не нужны, в магазинах всё равно ничего нет, на дворе 1991 год. В общаге я упала на кровать, зарылась носом в подушку и подумала: я бездарная дура! Умереть бы! Да, умереть и родиться заново, но уже совсем другой!

Всхлипывая и предаваясь горькой рефлексии, заснула.

Всё было как обычно, разудалая студенческая вечеринка! Кто-то орёт песни под гитару, другой пляшет на столе, а некоторые целуются под столом. Но в нашей компании оказалась незнакомая чернявая девчонка по имени Нина. В разгар веселья Ниночка села мимо стула и бухнулась на пол, сверкнув трусиками. Все засмеялись, а она быстро вскочила и ради сохранения реноме с вызовом предложила:

– А хотите, я вам устрою экскурсию в ад?

Народ загалдел: «А что, давай! Там точно горячая вода есть, хоть помоемся! А там наливают, угощают?»

Дружно вывалили на улицу, и Нина повела нас в центральный городской парк к пруду. Ночь, на улице ни души, но мы хохотали всю дорогу. На набережной ждала лодка: ни парусов, ни вёсел. Мы сели.

Вода чёрная, какая-то густая и вязкая, лодка почти не двигались. Димон ударил по струнам и запел песню собственного сочинения: «Как в далёком далеке шла кибитка налегке. Всё пропил, всё прогулял и любовь я потерял».

Лодка поплыла быстрее и плавно вошла в какой-то грот, а там перед нами гостеприимно распахнулись массивные двери. Длинный коридор – анфилада, на каменных стенах горящие факелы, а пол стеклянный и прозрачный. Идти по нему было страшно, казалось, шагаешь прямо по воздуху. Внизу сияла ярким светом просторная празднично украшенная зала со множеством нарядных людей. Я пригляделась и даже узнала некоторых – личности известные, актёры наши и зарубежные, спортсмены и политики. Но, что странно, многие в одежде других эпох и загримированы под исторические личности. Ленин с Гитлером выпивают на брудершафт, рядом королева Елизавета обнимается с Элвисом Пресли, а Наполеон угощает мороженым Мэрилин Монро.

– Это карнавал, что ли? Мы туда идём? – поинтересовалась я.

Нина кивнула, но объяснила: прежде чем попасть туда, надо пройти некий ритуал, так, пустая формальность.

С каждым шагом становилось всё холоднее. Изо рта у меня струился пар, но не улетал, не рассеивался, а наоборот, концентрированно собирался вокруг головы. Я попыталась его отогнать, но шарик воздуха вдруг опустился на ладонь и приобрёл чёткую форму. Это была маска, отдалённо напоминающая человеческое лицо, и она улыбалась. Однако улыбка ироничная, кривая и совсем недобрая.

– Что это? – удивилась я.

– Это ты, вернее, твоё настоящее «я», – разъяснила Нина. – Неосознанное презрение к людям и окружающему миру.

Я испугалась и хотела закричать: неправда! Я не такая! Но промолчала и оглянулась по сторонам. Рядом шли девчонки. Марина несла на вытянутой руке пышный бутон розы, только все лепестки были утыканы острыми иглами. На ладони у Проши красовалась большая голова собаки. А вот какое истинное «я» было у Игоря и Димона, я не увидела, мальчишки шагали позади.

Мгла вокруг становилась живой, вязко хлюпала и дышала. Нина то исчезала, то внезапно её бледное лицо выныривало из темноты справа или слева. От обжигающего холода кожа на руках стала трещать и лопаться. Я заметила: мы больше не юноши и девушки, а одинаковые бестелесные чёрные тени. Без одежды и лица. Голос невидимой Нины настойчиво звал, требовал следовать за ней по анфиладе морозных пустых залов.

– Куда мы идём? Зачем? – испуганно закричало то, что осталось от меня.

Тьма уверяла: бояться не надо! Осталось совсем немного, и вы станете избранными! Никто не посмеет вас обидеть, слава, деньги и власть станут вещью обыденной и доступной. Вы будете править человеческими умами и миром!

– А если я не хочу?

– Все этого хотят, деточка, – шептала непроглядная темнота.

Бесконечный холодный коридор закончился. Перед нами оказалось широкое пространство, которое оцепили полукругом безмолвные стражи, закованные с ног до головы в железные латы. Каждый держал перед собой зеркальный щит и зажжённый факел. Впереди очень высоко клубилась и вздымалась гигантская мрачная туча. Вдруг у неё проявились очертания – глаза, рот и даже нос, а заговорила она голосом Нины. От нас требовалось совсем немного: опуститься на колени, поцеловать щит и дать согласие на счастливое существование, но в другом качестве.

– Кто ты? – еле слышно прошептала я.

Туча задвигалась и, казалось, засмеялась: «Какая разница, все называют меня по-разному. Это лишь вопрос терминологии». Друзья, как по команде, опустились на колени, и я тоже. И, придвинув лицо к поверхности щита, в зеркальном отражении не увидела себя и с ужасом подумала: меня нет!

А живой хлюпающий мрак настойчиво повторял и повторял: «Один поцелуй, и ты станешь другой! Надо спешить!» Все послушно выполняли что велено. А приложившись к щиту, рассыпались в прах. Но моя извечная привычка двурушничать проникла и сюда. Я не стала целовать щит, лишь прикоснулась к нему правой щекой. И тут же моё тело от головы до пят рассекла, как мечом, такая страшная и леденящая боль, что я отчаянно закричала… И проснулась.

Я была в общежитии, в своей комнате. Подруга Проша яростно трясла меня за плечи.

– Сколько можно спать! Вторые сутки дрыхнешь! – ворчала она.

– Поднимай её. Пусть поест и чаю попьёт, – отдала указание Марина.

– Ах, барышня, вы такая чувствительная! Вам валерьяночки или водочки? – зубоскалил Игорь.

А Димон прошёлся по струнам и запел: «Как в далёком далеке шла кибитка налегке…»

…После окончания института мы разлетелись в разные стороны. Марина и Игорь блистали на столичных подмостках. Димон – в Питере на императорской сцене. Проша стала звездой экрана. Моя актёрская судьба категорически не складывалась. Зато были иммиграция, отчаянный бизнес, несколько браков и разводов. И, что характерно, из любой сложной, а иногда и драматической ситуации мне удавалось вывернуться почти без потерь, моральных и физических.

Я иногда вспоминала свой сон. Может быть, всё благодаря тому, что половина меня осталась живой.

Раз в пять лет мы встречаемся курсом и поминаем тех, кого уже с нами нет. Димон, Марина, Игорь и Проша ушли друг за другом, не перешагнув рубеж сорокалетия. Инсульт, онкология, самоубийство, смерть при невыясненных обстоятельствах… Они были замечательные, мои друзья, яркие и талантливые! И я буду помнить их всегда, живых и молодых. Их, а не этот дурацкий сон!