Юрка Белоусов со всех ног мчался по главной аллее пионерлагеря «Сокол». Галстук развевался, «шик, шик, шик» – шуршал песок под кедами, в ушах свистел ветер. Юрка с ходу продрался сквозь заросли жёлтой акации к самому забору в укромное место, где обычно курили ребята из старших отрядов. Присел на бревно: нужно было отдышаться и обдумать произошедшее. Юрка только что признался в любви девочке из их третьего отряда Тане Павловой…

Ещё в автобусе, что вёз ребят в летний лагерь, Юрик не мог отвести глаз: в розовом платьице, смуглая, тоненькая, гибкая… Красивая! Глаза её смотрели весело и приветливо. Юрка втюрился. Всю смену он вздыхал и исподволь бросал на Таню влюблённые взгляды, но чтобы подойти и заговорить – не могло быть и речи: Юра был страшно стеснительным.

Конечно, когда играли в «картошку», он посылал мяч только ей, а садясь в круг на землю, оказывался рядом. Тогда его плечо касалось Таниного, и хотелось сидеть так всю жизнь.

А когда в лагере проводили военно-морскую игру и Юрику поручили рисовать якоря на лентах картонных бескозырок, он долго и старательно выводил жёлтой гуашью специально для Тани такие красивые якоря, что она покраснела, а девчонки стали хихикать и шептаться. Больше шансов обратить на себя Танино внимание не представлялось.

До конца смены оставалось два дня, а в еловом лесу, что расположился в километре от пионерского лагеря, поспела черника. После завтрака вожатая Любовь Ивановна, держа в руке корзинку, объявила, что все идут за черникой, построила свой третий отряд, скомандовала «Шагом марш!», и пионеры весело зашагали по дороге из лагеря.

День стоял ясный, солнышко начинало припекать, в лес вошли с песней. Любовь Ивановна знала хорошее место: заросли черничника были сплошь усыпаны синевато-чёрными ягодами. Дети разбрелись, едва зайдя в ельник. Запах леса пьянил, ребята притихли и стали, привычно отбиваясь от комаров, не спеша уплетать чернику: все знали, что можно сначала наесться до отвала, а уж потом собирать в общую корзину для пирога. Кто ел по одной, а кто набирал чернику в ладошку, после отправляя в рот целую горсть. Блаженство!

Пионеры изредка переговаривались, похрустывали сухие ветки, какая-нибудь девочка взвизгивала, увидев страшного муравья на своей ноге… Пальцы, губы и зубы начинали чернеть.

Вдруг самый любопытный в отряде вездесущий Дима Козлов громко спросил:

– А это чё такое?

Все подняли головы и посмотрели в сторону Димы. Тот показывал палкой на невысокую ёлочку. Ребята подошли и обступили её. На ветке у самого ствола висел небольшой шарик размером с теннисный мяч, как будто сделанный из серой бумаги.

– Это осиное гнездо, – сказала подошедшая Любовь Ивановна.

– А-а, – сказал Дима и ткнул палкой в шарик.

– Ты что делаешь! – закричала вожатая.

Пионеры обомлели: внутри гнезда зло загудело, а из дырочки внизу стали вылетать огромные осы с полосатыми животами.

– Ребята, убегаем! – крикнула Любовь Ивановна.

Но вокруг уже было пусто. Третий отряд в полном составе, крича и визжа, не разбирая дороги с треском летел из леса.

Осы молниями рассекали воздух над головами ребят, но на открытой поляне, видимо, решили, что напугали людей достаточно, и вернулись под кроны елей. Пионеры отдышались и стали хохотать, показывая пальцами друг на друга, выясняя, кто больше струсил. Не смеялся только Юра Белоусов.

Хоть Юрка как председатель совета отряда и удирал впереди всех, но самая свирепая оса достала именно его. Она вонзила жало в Юркину левую ягодицу, которую теперь порядочно пекло. Когда пришли в лагерь, Юра спрятался в зарослях акации за беседкой, засунул руку под трусы ниже спины и ощутил ладонью горячий бугор. Сильно жгло, было больно. Но рассмотреть укус не получалось. Рассказал другу Серёге Ивкину, что его укусила оса.

– Куда? – спросил Серёга.

– За ж… – тихо сказал Юрка.

– За ж…? – Ивкин вытаращил глаза и заржал. – Покажи!

Пошли за беседку, Юрка спустил шорты с трусами.

– Ни фига себе… Это оса так? – прошептал Ивкин. – Тут целая опухоль красная… Болит?

– Ещё как, – с гордостью ответил Белоусов.

– Может, в медпункт?

– Анне Семёновне ж… показывать? Может, пройдёт?

– А чё делать? Вдруг заражение крови?

– Не знаю.

Решили показать третьему другу, Витьке Зубкову. Опять прошли за беседку.

– Ого, – сказал Витька и поцокал языком. – Первый раз вижу. Может, и пройдёт. Но не гарантирую.

Когда шли мимо беседки назад, заметили, что сидевшие там девчонки уже что-то пронюхали: насмешливо посмотрели на Юрку и захихикали в спины мальчикам.

Через полчаса к Белоусову подошли ещё два пионера, один тихонько спросил:

– Покажешь?

Следующий заход в кусты уже делали впятером. Пострадавший привычным движением оголял ягодицы и гордо показывал огромный волдырь, как рану, полученную в бою. Вся левая половина горела огнём, но Юрка держался стойко. Новые зрители со страхом и восхищением смотрели на красный бугор, растущий, казалось, на глазах, но ничего путного не предложили.

После обеда, во время которого бедному Юрке пришлось сидеть на одной половинке, Ивкин позвал своего старшего брата Игоря из второго отряда, тот прихватил друзей, и глазеть на Юркину задницу в кусты припёрлось десять человек. Из беседки доносился смех.

– Это жевлак. От жала, – авторитетно заключил Игорь. – Там жало вошло. Оно под кожей остаётся. Если не вытащить, может нарвать.

– А можешь вытащить? – спросил через плечо Юра.

Игорь наклонился над «жевлаком»:

– Не видать. Глубоко сидит. Пинцетом надо у Анны Семёновны.

Но Юрка стеснялся идти в медпункт и терпел весь оставшийся день. На вечерней линейке председатель совета отряда должен был приспускать отрядный флаг. По команде Белоусов двинулся к флагштоку. Все стоявшие в строю пялились на его зад, смеялись и перешёптывались: «Ага, видно… оттопыривается «жевлак». Перебирая непослушными руками тросик, мальчик стоял весь красный и готов был расплакаться или провалиться сквозь землю. Неожиданно Таня Павлова громко сказала:

– Дураки, что вы смеётесь!

Юрка поднял глаза, которые были уже на мокром месте. Таня стояла ближе всех и сочувственно смотрела на него.

Перед отбоем парень совсем приуныл: ягодица ныла, была горячей, и в ней что-то стреляло – придётся завтра ползти в медпункт, жало доставать, а место такое позорное…

Любовь Ивановна заглянула в палату.

– Белоусов, зайди ко мне.

Он прошёл в воспитательскую, вожатая плотно закрыла дверь и тихо спросила:

– Тебя оса в зад ужалила?

Юрка покраснел и отвернулся: «Уже заложили».

– Показывать не буду.

– Не надо показывать. Юра, послушай, у тебя нет никакого жала, это у пчёл оно отрывается, у ос никогда. У тебя паста мятная?

– Зубная? Да.

– Помажь это место пастой и спи, завтра всё пройдёт.

После отбоя Юрка намазал волдырь пастой и лёг на правый бок. В месте укуса пульсировать стало слабее, боль понемногу уходила. Заснул не сразу: всё виделось ему Танино лицо. Почему она единственная из отряда поддержала его? Как-то догадалась, что нравится Юрику, или просто такая добрая и хорошая? Он влюбился окончательно и бесповоротно.

Проснулся ещё до того, как горнист протрубил «Вставай, вставай, штанишки надевай!». Злополучного волдыря как не бывало! На его месте лишь немного чесалось, но не болело. Ура! И тут же вспомнилась Таня.

Солнце сияло ярче вчерашнего. С высокого берега хорошо было видно озеро, и в нём, как в зеркале, отражались редкие облака и голубоватый лес дальнего берега.

Пионеры – смелые ребята! Вновь Любовь Ивановна повела свой отряд за черникой, но на всякий случай в другое место. Наелись до оскомины. Юрка почему-то всё время оказывался рядом с Таней, клал ей на ладошку самые крупные ягоды. Девочка говорила спасибо и смотрела на него красивыми глазами цвета черники.

Корзину набрали моментально. В лагерь вошли все чёрные, с песней «Марш нахимовцев». Впереди их ждали обед, горячий песок пляжа, чистая озёрная вода, такая прозрачная, что если нырнуть и открыть глаза, то видно, как вместе с солнечными зайчиками по песчаному дну шныряют полосатые окушки… А на полдник – вкусный-превкусный пирог с черникой!

Мальчики и девочки подравняли строй, затопали в ногу, Юра взял Таню за руку, в груди стало радостно. Он набрал воздуха и ещё громче запел вместе со всеми: «Просто-о-ор голубой! Земля-а-а за кормой!..»

И вот вечером, перед завтрашним утренним отъездом, Юра решил объясниться… Он не загадывал, что будет дальше, просто очень хотелось, чтобы Таня знала. Как всегда, в конце смены, перед корпусом было шумно и чуть-чуть грустно. Ребята обменивались адресами, писали прощальные пожелания на красных галстуках, договаривались встретиться в городе. Таня стояла с девочками. На негнущихся ногах, чувствуя, что страшно краснеет, Юрка двинулся к ней.

– Таня, – сказал он, не узнавая своего голоса, – я тебя люблю.

Как во сне Юра увидел, что подружки её прыснули и отвернулись, широко открытые Танины глаза заблестели, и в них показались слёзы… Обиделась? Не помня себя, он помчался прочь.

Теперь нужно было незаметно вернуться на вечернюю линейку. Юра пришёл к корпусу и встал в строй. Линейка быстро закончилась, все пошли умываться и чистить зубы. Чтобы не встретиться с Таней, Юрка нырнул на свою кровать. Лежал и смотрел в потолок. После отбоя, когда все понемногу уснули, на соседней койке завозился Мишка Кузин, повернулся к Юре и прошептал:

– Ну ты дал… Я тоже люблю Людку Маркову, но я бы не смог… Ну ты дал…

Юрик молчал и смотрел в потолок. Наступило полное равнодушие. Мальчик вспомнил, что похожее с ним уже случалось, когда в прошлом году он болел корью и, лёжа с сильнейшим жаром, не понимал, спит или бодрствует. Вспомнил, как за ним ухаживали мама с бабушкой… Тут дверь тихо отворилась, и в палату вошла Любовь Ивановна. Ночи стояли светлые, и Юрик сразу её узнал. Она приблизилась к его кровати, склонилась и тихо спросила:

– Не спишь?

Мальчик помотал головой. Вожатая глубоко вздохнула и удалилась. Дверь снова отворилась, и в палату на цыпочках вошла Таня. В длинной рубашке и с распущенными волосами. Юра перестал дышать. Она прокралась к его изголовью, присела на корточки и прошептала:

– Я буду в лагере всё лето, приезжай на третью смену… Приедешь?

Юрик смог только кивнуть. И тут произошло невероятное: Танино лицо приблизилось к его лицу, и Танины губы коснулись Юркиной щеки… По его губам скользнул мягкий локон. Потом девочка так же на цыпочках вышла.

Юра выпросил у изумлённых родителей, обычно долго уговаривавших сына поехать в лагерь, путёвку на третью смену. Когда он с рюкзаком вышел из автобуса и с ребятами направился к заветному корпусу, грустная Любовь Ивановна отвела его в сторону.

– Таня уехала. Её вчера забрали родители, они всей семьёй поедут на Юг.

Юрка не мог сдержаться – губы затряслись. Вожатая положила руку ему на плечо.

– У меня в комнате для тебя письмо от Тани с её адресом.

Юрка понуро побрёл в корпус.

Заняв в палате койку, бросив на неё рюкзак, он стал доставать из конверта письмо… Подошёл мальчик из отряда:

– Ты Белоусов? Вожатая зовёт.

В коридоре ждала Любовь Ивановна:

– Пошли на проходную, Павлова приехала.

– Таня?

Пустые автобусы уже уехали, но перед раскрытыми воротами стоял белый «Москвич», из багажника Танина мама доставала большой чемодан. Вожатая подошла к машине, Юрка остался чуть поодаль и услышал голос женщины:

– Принимайте красавицу, два дня нам истерики закатывает.

Из машины выпорхнула Таня, обняла и поцеловала маму, поздоровалась с вожатой, схватила чемодан и чуть не волоком потащила его навстречу Юрке. Он подбежал, краснея, взял чемодан…
– Привет, а сказали, что тебя увезли.

– Не хочу я ни в какую Анапу. Привет! Я знала, что ты приедешь, – Таня остановилась и посмотрела Юрке в глаза, – прочитал?..