Утром я как-то неудачно встала на стремянку, чтобы достать с антресолей лампочку – заменить прогоревшую, и покатилась с неё вниз. Стремянка повалилась за мной, упала на мою правую руку, и я застонала от боли. Посмотрела ушибленное место – от локтя до кисти оно напоминала гармошку, как будто руку смяло ступеньками.

Помчалась в травмпункт, но там, как полагается, не работал рентген. В другом меня «сфотографировали» и назвали диагноз – закрытый перелом со смещением. Показана госпитализация.

Собрала вещи и поехала в больницу. Сначала меня отправили на КТ, потом в какой-то громадный зал, а может, он с перепугу показался таким. Посередине стояли стол и два стула. Двое мужчин, один мускулистый и крепкий, другой маленький и худенький, посадили меня, мускулистый взял мою руку в свои. А дальше начался ад. Мужчина со всей силы потянул руку на себя, я заорала на всю Москву. И так три раза. После чего рука распрямилась и мне наложили гипс.

Ещё повезло, что направили именно в Первую градскую больницу – лучшего я себе не желала. Плача от боли, в сопровождении медсестры я пошла в свою палату на пятом этаже.

Комнатка была крохотная, на три человека. Две другие кровати оказались уже заняты. На одной сидела интересная дама, по-другому её не назовешь, тоже со сломанной правой рукой. «Зоя», – представилась она. Вторая ворковала с сыном и меня не заметила. Они всё решали, сколько заплатить санитаркам, чтобы получше ухаживали за женщиной. Деньги отдали, парень ушёл. «Мария Дмитриевна», – назвалась женщина. У неё была сломана левая рука.

Повезло, подумала я. И стала устраиваться на своей кровати. Бельё чистое, сухое, кровать удобная. Вот что значит Первая градская, подумала я.

Вечером пришёл дежурный врач и сказал, что завтра будут делать операции Зое и Марии Дмитриевне. «А мне?» – спросила я. Врач ничего не ответил.

Мы лежали в ожидании отбоя и разговаривали о наших болячках. Зоя на высоченных каблуках, выходя из ресторана, поскользнулась на льду, упала и сломала руку. Мария Дмитриевна оступилась и упала на подъездной лестнице. Хорошо, рядом был сын – тот сразу схватил мать и повёз в травмпункт. Там ей тоже дали направление в Первую градскую. Сын быстро доставил её сюда, устроил, уменьшив содержимое своего кошелька.

Наступил операционный день. Мы с нетерпением ждали вызова всё утро, весь день и вечер. Лишь в восемь часов за Зоей и Марией Дмитриевной пришли врач, студенты-стажёры и сестра; обеих повели в операционную. «А как же я? – закричала я. – Возьмите меня с собой». Врач обернулся, подмигнул мне и махнул рукой – мол, пошли.

Я ничуточки не боялась, хотелось лишь скорее прооперироваться и уйти домой. В операционной на меня надели маску с наркозом, и я «отъехала». Нет, больно не было. Я лежала в забытьи, а мою руку оперировали. Очнулась уже в своей кровати. Счастливая, что всё закончилось. Но, как оказалось, это ещё не конец.

На следующий день, тоже поздно вечером, нас опять забрали и повели в операционную. Оказалось, в руку надо поставить металлическую пластину и приладить аппарат Илизарова.

Наркоз теперь сделали в вену. Я не отключилась и чувствовала, будто плаваю в белых облаках. «Где моя рука?» – спросила я сквозь полусон у хирургов. «У нас», – ответили они, и я снова поднялась в облака.

После второй операции все три обитательницы палаты оказались с аппаратом Илизарова на руке. Это чтобы двигать кость, если повреждённая рука отличается размером от другой, здоровой. У меня всё было нормально, а Зое кое-что подгоняли специальной отвёрткой.

Так мы пролежали две недели и каждый раз в конце дня посещали перевязочную.

Потом у меня обнаружили низкую сатурацию. Пока я ездила в кресле-каталке на ЭхоКГ, меня без моего ведома перевели в другую палату, на шесть человек. Вернулась с обследования, подошла к своей койке и не увидела собственных вещей. Появился доктор и повёл меня в соседнюю палату, куда, оказывается, перенесли мои пожитки. Всё потому что к обычной кровати не подведён кислород, а соседняя палата оборудована централизованной системой подачи. Доктор показал кислородную маску и сказал, что всю ночь я должна провести в ней. Но маска так противно пахла резиной, что я отказалась поднимать сатурацию.

Пришёл другой врач, надел мне на палец маленькую прищепку с экранчиком и сказал, что с сатурацией у меня всё в порядке. Поистине, правая рука не знает, что делает левая. Обезумев от счастья, я схватила свои вещи и вернулась в прежнюю палату.

Мои соседки оказались доброжелательными. Зое каждый день муж и подруги приносили передачи, и она делилась с нами. А Марию Дмитриевну обхаживали санитарки. То селёдочки принесут, то ещё что-нибудь вкусненькое. Поправляли подушку, водили в туалет. Словом, отрабатывали полученные деньги. Мыли Дмитриевну они же.

У нас с Зоей тоже не было проблем с ежедневным мытьём. 100 рублей в карман санитарке – и ты чистая с ног до головы. Иногда можно и сэкономить. На этаже есть комната волонтёров, и они мыли нас совершенно бесплатно. Но и в том, и в другом случае нам ни разу не выдали полотенец. Вытирались пелёнками, которые выпрашивали у медсестёр. На душевой и туалете внутренние задвижки отсутствовали. Снаружи на ручке висели таблички, с одной стороны написано «Занято», с другой – «Свободно».

…Носить на руке тяжеленную конструкцию так неудобно, что мы с нетерпением дожидались, когда её снимут. Наконец этот день настал, с нас сняли не только металлические кольца, но и гипс. Предварительно попросили купить специальный бинт для перевязки.

Мы всё сделали, и нам замотали руки специальным плотным бинтом. Назавтра назначили «демобилизацию». Всем выдали заключения, и мы, вызвав такси, разъехались по домам. А через несколько дней я сняла повязку и увидела страшенный шрам на руке. Не может быть всё так хорошо, подумала я. Вот тебе и отметина.

До сих пор хожу с этим ужасным шрамом, пряча его от других.