Как это было? В предзимних сумерках на горной тропе я оглянулся в последний раз на мои оранжевые обрывы, обращаясь к любимому мысу: «Не забывай меня, Фиолент! Я вернусь!»

Горы, однако, не любят сентиментальных. Как там у поэта Горбовского: «Просто камень, подлый кругляк вылез из-под подошвы. И вот, человек полетел так, будто он всеми брошенный».

Вылез не «просто камень», подо мной на склоне поплыл целый пласт размокшего глинистого грунта. Падая, успел ухватиться за ветку дикой фисташки, но ветка сломалась, и я поехал на животе вниз по скользкому известняку к чернеющей совсем рядом стометровой бездне.

Всё-таки удержался, почти на краю, цепляясь за пучки травы содранными в кровь пальцами. Долго, по сантиметру, выбирался на тропу… Там, уже в темноте, отряхнулся, умылся из пластиковой бутылки остатками питьевой воды и только дома под душем заметил, что родинка на боку наполовину оторвалась и кровоточит…

Потом – поликлиника, гистология и полгода свиданий с онкологом, учившим меня философски смотреть на вещи.

…Почему меня тянет к «оранжевым обрывам» больше, чем в сам Севастополь?

С летним Фиолентом всё ясно: яркие краски, фантастические виды, изумрудные глубины, рислинг пополам с родниковой водой, рассветы и закаты, подводные гроты с мидиями и мокрицами, неожиданные, непредсказуемые встречи на узких горных тропах, красивые девушки, чаще нагие, чем одетые, с которыми мгновенно находишь общий язык… Не сразу понял – людей на скалах Фиолента сближают экстрим и любовь к этому мысу. И если мы повстречались здесь, то уже не чужие.

А ведь так оно и есть…

Фиолент – вовсе не географическая точка, а состояние, требующее от человека готовности «жить на краю», где красота неотделима от смертельного риска, а одиночество становится формой свободы, местом силы, памяти и пограничного существования, постоянной внутренней готовности к приключению, любви, смерти…

При этом зимний Фиолент – полный антипод летнему, как, впрочем, и Севастополь, когда в декабре куда-то враз исчезают сочные краски, праздность и желание любви.

Тёмные опустевшие дачи, голодные бродячие псы, зловещие маргиналы у редких торговых точек, поддатые фурии, которых не встретишь здесь летом. Кажется, эти бабы до зимы отсыпаются в дачных подвалах среди банок с соленьями, чтобы промозглой ноябрьской ночью возникать у придорожной «стекляшки 24 часа» и предлагать свои ласки за стакан дешёвого шмурдяка.

Сегодня это ещё и война: патрульные вертолёты, летящие вровень с обрывами, багровые вспышки на горизонте, означающие поражение летящих на город с моря дронов и ракет…

Для обитателей зимнего Фиолента это повседневные или еженощные реалии, которые уже не пугают и не мешают жить: бродить по обрывам, искать пропитание, покупать шмурдяк, предлагать дешёвую любовь…

Друг и читатель Сергей приезжает из Петербурга на Фиолент именно зимой. Расконсервирует отцовскую дачу, топит камин и, запивая водкой печёный картофель, читает мой «Город, которого нет». Книга поистёрлась. Сергей в шутку пишет, что закладок в ней не меньше, чем страниц, а я пишу в ответ, что пора уже написать продолжение. «Тогда напиши о зимнем Фиоленте», – предлагает друг.

Из письма Сергея: «С недавних пор осознал, что Питер – идеальный город для отставного военного, особенно если ты одинок. Тепло, светло, общение, культура, многочисленные блага и удовольствия к твоим услугам. Так почему же тянет сюда, где сутками не бывает электричества, бухает ПВО, шныряют бездомные псы, шарят по побережью тени маргиналов и страшные бабы предлагают любовь за стакан винища? Почему?

Тем не менее я снова встречаю зиму на Фиоленте. И всё как в прошлом году – алкаши, торговки, ночная публика у «стекляшки» и у Дома сновидений.

Что изменилось? Я сделал косметический ремонт на даче, залил фундамент для банного домика, обрезал сад, а главное, как и мечтал, купил мотоцикл «Ямаха»! Теперь могу запросто срываться в Севастополь, бродить по вечерним улицам, любоваться красивыми девчонками и даже сидеть в барах, правда, только с чашечкой кофе.

Несколько раз знакомился с девушками: охотно болтают, но на контакт не идут. Отчасти их понимаю – в полуночном баре незнакомый дядька в байкерской кожанке угощает коньяком или шампанским, а потом приглашает прокатиться на Фиолент! Кто-кто, а местные девки знают, какая зимой на Фиоленте «ж…», так что терпение и снова терпение…»

Я – Сергею: «Прочёл и вспомнил, как лет …дцать назад неожиданно сорвался из Питера в Крым буквально в новогоднюю ночь! Не от хорошей жизни. Билетов в Севастополь не было ни на двадцать девятое, ни на тридцатое декабря, ни даже на первое января. А вот на тридцать первое купил – в штабном вагоне. И общество прекрасное: молодой офицер-морпех с женой и симферопольская студентка.

Мои четыре бутылки шампанского пришлись кстати, супруги-морпехи порадовали домашней снедью, а студентка была просто хороша, и уже этого достаточно.
В час ночи в купе распахнулась дверь и на пороге возникла девочка в костюме Снегурочки, поздравила нас с Новым годом! Оказалось, это маленькая дочь бригадира поезда! А ранним утром второго января я вывалился из вагона прямо в объятия друзей».

Сергей: «Меня никто не встречает. С вокзала уехал на Фиолент на такси, расконсервировал дачу, натопил камин, разместил запасы еды и спиртного. На следующий день пригнал из города «Ямаху», поджидавшую меня в отцовском гараже. Подкрутил, подчистил, запустил движок. Прокатился до стекляшки и Маяка. У стекляшки встретил прошлогоднего альфа-самца. Пёс меня узнал и радостно завилял хвостом! Купил Альфе упаковку сосисок. И он бежал за мотоциклом до самого моего дома!»

Я: «По протекции друзей снял квартиру на Большой Морской, посетил редакцию флотской газеты и маму близкого друга. Поехал в Балаклаву. На набережной наблюдал картину маслом: собачья свадьба перегрызлась, и один кобелёк упал с пирса в воду. Выбраться не может. Визжит. Кинулся было на помощь, протянул руку, но меня опередил местный листригон (алкаш с фиолетовым носом). С криком «Не сметь!» дядька схватил пса за загривок, одним движением выбросил на берег, а мне назидательно молвил: «Кобелей спасают за шкирку! И только за шкирку!» Ну да, я-то по незнанию хотел тащить за лапы…

Естественно, дядька тут же попросил «проставиться», и я купил ему в ближайшем шалмане симферопольской водки. «Чувствую, ты приезжий», – проворчал листригон, осушив гранёный стакан.
Тут же на набережной меня окликнули. Сам бы никогда не признал в красивой рослой девице Малявку – младшую сестру моей подружки Оли. Ещё бы! Пять лет назад Малявке было четырнадцать лет!

На вопрос, как Оля, Малявка ответила, что сестра замужем за выпивающим «штрибаном». «Штрибанами» севастопольские девчонки в ту пору звали своих непутёвых сверстников.

На девятом автобусе мы с Малявкой уехали в город и до закрытия сидели в культовом баре «Источник». Я рассказывал девушке о Петербурге, а она светилась, озаряя юностью и красотой опустевшее кафе и мой одинокий вечер…

В двадцать три часа официантка поторопила нас на выход, тут же на стол выполз огромный рыжий таракан и воинственно растопырил усы.
– В Петербурге такое возможно? – рассмеялась Малявка, но тут же стала серьёзной. – Вова, не сочти меня развратной, но я хочу остаться с тобой до утра».

Сергей: «Этот Новый год был, пожалуй, самым неромантичным в моей жизни. Выпил водки у камина и с Альфой отправился на побережье. В кармане камуфляжной куртки – пистолет-«травмат» и фляжка с коньяком «Коктебель».

В городе и на побережье темно, никаких фейерверков (война!). Море внизу не просматривается – густая чернильная тьма, а по обрывам и возле стекляшки шляются поддатые личности, которым по хрен, что праздновать – Новый год или взятие Бастилии.

Вернулись. Впервые запустил Альфу в дом. Пёс доел мой ужин и благодарно улёгся у входной двери».

Я: «Утром пили кофе, болтали о разном, и я любовался Малявкой – девушка до самого ухода разгуливала по квартире без одежды. Уходя, сказала:

– Знаешь, почему между нами это произошло? Оля тебя до сих пор вспоминает. Говорит: Вова такой классный, такой хороший!.. Вот я и решила проверить.

– Ну и как? – рассмеялся я.

Малявка расхохоталась:

– Не скажу! А то возгордишься… Ну что, пока-пока?

В двухтысячных молоденькие девицы имели обыкновение прощаться такой фразой навсегда».

Сергей: «На следующий день я поехал на «Ямахе» в город. Запарковавшись в центре, долго бродил по улице Нахимова, Приморскому бульвару, Большой Морской. Вспоминал друзей и знакомых. Иных уж нет, а те далече… Получается, никогошеньки в моём городе у меня не осталось. Вот тут и дошло, что города для нас – это прежде всего люди. А город, которого нет, – это город, в котором у тебя ни друзей, ни врагов, ни любимых баб…

Однако повезло и мне – склеил в очередном баре весёлую деваху, накормил, напоил шампусиком и коктейлями, усадил у себя за спиной… Вот тут-то и почувствовал, каково это – когда на скорости к тебе сзади прижимается горячая тугая девичья плоть!

Настя поехала со мной на Фиолент, но попросила на ночь вернуть её обратно в город. Дала телефончик, обещала приехать ещё.

Вернулся обратно уже ближе к полуночи. На соседнем участке топилась баня, и крепкие соседки «от полтоса» галдели в простынках в беседке.

– Галя! Глянь, твой питерский импотент приехал! – воскликнул кто-то из бабёнок.

Открывая дверь, нарочито задержался на крыльце и слышал, как Галя говорила в ответ:

– Импотент-то импотент, а привёз молодую козу из города и часа четыре с ней пробыл, не выходя наружу.

– Б…, наверное, – отозвалась другая подруга. – Импотенты – они такие, всё по малолеткам и по б…, а чтоб хорошую зрелую женщину, так не способны…

До поздней ночи читал твой «Город, которого нет» и улыбался».

Снова Сергей: «Кажется, понял, почему из благополучного Питера приезжаю на Фиолент именно зимой. Зимой Фиолент – настоящий! Курортная шелуха облетает с него, будто кора с южного дерева бесстыдница, и открывается взору «вечная книга воды» под обрывами Тигрового мыса. Зимние шторма выносят на побережья пляжей, бухточек и лагун коричневые йодистые комья водорослей, а стайки чаек и бакланов с дурным клёкотом сортируют, делят и поедают добычу…

В редкие морозные дни над морем поднимается пар, пробиваясь сквозь который лучи красного холодного солнца рисуют на стенах обрывов фантастические картины, где можно разглядеть и греческую трирему, идущую к мысу Херсонес за золотым руном, и нагих жриц языческого храма, завлекающих своей красотой мореплавателей, чтобы затем на алтаре резать им глотки, и проезжающего в пролётке к монастырю великого поэта с бакенбардами и в цилиндре: «К чему холодные сомненья? Я верю: здесь был грозный храм, Где крови жаждущим богам Дымились жертвоприношенья…»

Ещё там можно разглядеть тени революционных матросов, разыскивающих под обрывами уцелевших врангелевских офицеров. Или тени последних защитников Севастополя в июле 1942 года… И даже обломки украинских дронов, разлетающихся над обрывами от попадания «Панцирей».

А если изредка выпадает снег, Фиолент преображается в «белое безмолвие», почти по Джеку Лондону. Но рядом неожиданно оживают улицы «необитаемых» дачных слободок, на которые во множестве высыпают радостно галдящие ребятишки, в основном дети беженцев, и светятся окна гостевых домов, и дымки над печными трубами становятся уютными, как на картинах русских передвижников.

Прикупить дачный домик с камином и банькой можно и на Карельском перешейке под Питером, но собрать воедино и впитать в себя такую историю и такую энергию можно только здесь.
Вот почему я хочу приезжать именно сюда и готов зависать здесь месяцами именно в сезон зимних штормов и непогоды».

Я: «Проводив Малявку, сел на девятнадцатый автобус и поехал на Фиолент. Один. Вышел на любимой остановке «Маяк», спустился (не без риска) вниз и отыскал мою мини-бухточку. На Фиоленте таких десятки, возможно сотни. Но у каждого завсегдатая есть своя! Такое чувство, будто возвращаешься домой и открываешь ключом собственную квартиру: прихожая, гостиная, лоджия, кухня хранят ауру твоего пребывания… Многое изменилось: маленький грот, в котором было так комфортно укрыться от жары или непогоды, устраниться вдвоём от нежелательных взглядов, просел в море, и попасть в него теперь можно только из-под воды… Рядышком, сократив на три четверти площадку для загара, прилёг обвалившийся камушек размером с трёхкомнатную квартиру. Оранжевые обрывы неумолимо оползают в море…

Фиолент – не нудистский пляж в общественном понимании, но это идеальное место для одиночества или блаженного пребывания вдвоём. Какие тут, к чёрту, трусы, какие плавки?

Неожиданно для себя сбросил одежду и опустился со скалы в хрустальную воду… Приятно обожгло тело, но никакого озноба. Январь! Такое чувство, будто нырнул в элитную минералку. Выйдя из воды, укутался в полотенце, открыл фляжку «Коктебеля» и сделал медленный длинный глоток… В таких случаях восклицают: «А жизнь-то налаживается!»

А я почему-то вспомнил, как несколько лет назад в августе приехал сюда поутру. Вволю поплавал, а когда подплыл к берегу, увидел в «своей квартирке» двух девушек, похожих, как сёстры.

– Простите! – сказала старшая. – Мы были здесь вчера, нам так понравилось, что решили повторить. Приехали пораньше, а место занято…

Ответил, что обитаю здесь уже пятнадцать лет, хотел ещё добавить, что рядом полно других комфортных мест, но старшая опередила:

– А можно мы останемся с вами? У нас есть вино, и персики, и хороший сыр…

– Можно, – вздохнул я, – только отвернитесь на минуточку, я оденусь.

– А может, лучше разденемся мы? Мы не взяли с собой купальники, да и по жизни не любим…

И они разделись. И день превратился в год. И девушки оказались вовсе не сёстрами – сорокалетняя мама и двадцатилетняя дочь…

Вернувшись в квартиру, я укутался в плед и уснул под торшером с книгой Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой».

Сергей: «Январское утро выдалось на удивление солнечным и тёплым. На термометре +17! Вооружившись биноклем, отправился вместе с Альфой на оранжевые обрывы. Долго стоял на краю, вглядываясь в пронзительно синее море, незаметным градиентом переходящее в небо. Фляжка коньяка подходила к концу, когда я услышал «Из-за острова на стрежень!..», исполняемую молодым женским разноголосьем.

Гляжу вниз – прямо под оранжевыми обрывами проплывает флотилия лодок-каяков, и в каждой лодке по две девицы. Ба! Да они абсолютно голые! В январе!

«И за борт её бросает в набежавшую волну-у-у!..» Ба! Да у них музыкальная колонка в одной из лодок, и они дружно подпевают. И уже кажется – они не ртами, а своими вагинами поют! И всю эту флотилию сопровождает стая дельфинов – ну разве в Финском заливе подобное возможно?

Девки энергично орудуют вёслами, движутся в шлейфе весёлого гомона, смеха и расходящихся наискосок волн и морской пены.

Их энергетика привлекла не только меня, но и лётчиков патрульного вертолёта, заложившего над лодками приветственный глубокий крюк. С высоты обрыва вижу смеющиеся молодые лица пилотов в стеклянной полусфере кабины. Девки ржут и машут пилотам, лоснятся на солнце чёрные дельфиньи плавники, и в эту гармонию не вписываемся только мы с Альфой…

Позвонил Насте, но та оказалась «вне зоны доступа». Тогда прокатился на «Ямахе» в армянскую шашлычную, что возле знаменитой психбольницы с погонялом «Хутор Пятницкого». Вернувшись, выпил виски у камина и задремал.

Проснулся от звуков ПВО. В небе над Казачьей бухтой сполох прожекторов и россыпи трассирующих пуль. К ночи проснулся интернет и сообщил о «прорыве в мирных переговорах».

Я: «Нагая Малявка за утренним кофе поведала, что трудится мерчандайзером: «А что? На жизнь мне хватает».

Сдуру сказал, что ей бы надо поступить учиться, и девушка посмотрела на меня с искренним сожалением. Молча. Но мне послышалось, что она ответила: «А на хрена?..» Но это я смягчаю, Малявка ещё грубее ответила, и стало ясно: учиться она не будет.

Вспомнилась Муза моей ранней юности, красавица Кэтрин в полупрозрачной ночнушке, мерцающая изумрудными глазами из глубокого кресла. И мой наивный вопрос: «Кем ты хочешь стать?» И её снисходительный ответ: «А я уже есть, Вовочка! Я уже есть!»

Да-да, в отличие от меня, Кэт уже состоялась, и природа уже подготовила её к главному предназначению – не к науке, искусству, не к профессиям и ремёслам, а к размножению…

Ты пишешь, что твоя Настя прекрасно сложена: стоячие грудки, плоский живот, крепкие бёдра. Малявка была точь-в-точь такая же, будто южных девок отливают по единому стандарту.

Предложил поехать вместе на Фиолент, постоять на оранжевых обрывах, полюбоваться морем, подышать солёным зимним ветром, и услышал в ответ, что ей это «в лом», на хрена туда переться в зимнюю пору, это меня в Петербурге накрывают «рефлексии», а ей это «до п… дверцы». Действительно, подумал я, зачем нужны дверцы молодым сладким «вратам»?»

Сергей: «Именно на зимнем Фиоленте осознаёшь, что «город, которого нет», – это прежде всего город, в котором не осталось друзей, знакомых и людей, наполнявших мою прошлую жизнь: офицеров-сослуживцев, бравых отставников, бандитов и ментов, южных алкоголиков, колоритных соседей, поэтов, художников, бардов, девушек – приезжих и местных… А ещё это марсианский кратер площади Захарова на Северной стороне, погнутые штормами фонари на паромном причале, людской муравейник Центрального рынка, «стометровка» на набережной Корнилова, хлопающая рваными тентами осенних кафе, и кленовые листья в студёной воде… В пору моей молодости осенью из каждого прибрежного шалмана звучал Тарковский: «Вот и лето прошло, Словно и не бывало…»

Эпоха прошла. Нынешний Севастополь стал красивее и чище, но для меня он безлюден и напоминает сценические декорации.

Мне всё ещё хочется через пару тройку лет залечь в моём обновлённом домике на Фиоленте, научиться строить соседям бани, печи, камины, а может, и храмы с часовнями, переписываться с тобой, гулять под обрывами на закате, никем не опознанный и на хер, к счастью, никому не нужный, кроме, может, повзрослевшей племянницы, пары девок-торговок с рынка и приблудных собак из дачного кооператива. С собаками на Фиоленте нужно дружить!

Ну и, конечно, пить водку, молодое осеннее вино, ходить на службу в Георгиевский монастырь, катать на «Ямахе» молодых девок, да хотя бы и б…, главное, чтоб они на скорости прижимались ко мне сзади и дарили ту самую энергию. Ну и выжимать гири, чтоб живот не рос, курить, как в юности, трубку или американские «Мальборо» и «Кэмел», спиливать ветки деревьев на участке и слушать, как обсуждают меня стареющие подруги дачной соседки.

А наступит время уйти навсегда – отпишу эту дачу у моря любимой племяннице, а сам поступлю как отставной моряк-ветеран. Уже не узнаешь, бытовые проблемы его загрызли, горе или рак, но только утром мужик сел на девятнадцатый автобус, приехал на Фиолент, спустился вниз, выкурил пару сигарет, выпил (не до конца) бутылку водки, а потом уплыл в море, которое спрятало его так надёжно, что люди не нашли никогда…»

Я: «Среди моих любимых фоторабот есть особенная: гигантский валун, скатившийся после обвала на берег Фиолента, на котором сидит чайка, а за ней видна голова одинокого купальщика или пловца, уплывающего к линии горизонта. Снимок сделан под оранжевыми обрывами осенью, в последний день отпуска… Увековечив этот момент, я осторожно, чтобы не вспугнуть чайку, неторопливым брассом тоже поплыл к горизонту, надолго погружая лицо в невероятно бодрящее море… И вот уже прибрежные камни сменились песчаными барханами на пятнадцатиметровой глубине, а потом снова пошли утёсы, поросшие водорослями, уходящие под уклон в глубину… И захотелось вернуться на берег, потому что там, дальше, как я уже писал, начинается бездна…»