| Битьё определяет сознание |
| 04.11.2026 21:51 |
|
Я подарю тебе день твоей жизни В бытность спецкором ядовито-жёлтого еженедельника передо мной стояла задача – находить в огромном городе необыкновенных людей, городских сумасшедших и писать о них яркие истории. В очередной раз я отыскал представителя необыкновенного ремесла – профессионального порщика детей. Изумился.А что, в городе тысячи одиноких мамашек с оборзевшими, отбивающимися от рук отпрысками пубертатного возраста, откровенно посылающими родительниц куда подальше. Тогда по звонку приходит брутальный мачо, берёт ремень и порет объект так, что визг стоит на весь подъезд. Напоследок берёт с «клиента» честное слово, что тот будет слушаться мамку, не то в следующий раз его отдерут так, что задница для сидения больше не пригодится. «Профессиональный порщик» представился Фёдором, согласился на интервью, а затем меня заблокировал. Видимо, испугался. – А тебя в детстве родители били? – спрашивает десятилетняя дочка. – Били. От мамы влетало, а вот папа меня никогда не бил. Он приходил домой уставший и отлёживался после командировок. Ещё от бабушки Нели влетало. И от дедушки Ивана. – И ты на них не обижаешься? – Представь себе, нисколечко. Во-первых, всем моим ровесникам от родителей попадало, тогда это считалось нормальным. А во-вторых, били справедливо. – Странно, – говорит Верунчик. – Разве можно справедливо бить детей? Хм-м… А за что тебе конкретно влетало? – Однажды я увёл из дома младшую сестру Таню. Сказал: «Я подарю тебе день твоей жизни!» Пошли на речку, угнали у соседа лодку и сплавились на тридцать километров вниз по течению. Было здорово: зелёные водоросли, песчаные перекаты, рыбки, стрекозы! Сестра от восторга верещала. В сумерках причалили к берегу, выбрались на дорогу, а куда идти, не знаем. Хорошо, что мимо проезжал грузовик. Шофёр притормозил. Узнав, откуда мы, усадил в кабину и отвёз домой. Приезжаем, а на улице полно народу! Мамка плачет. В общем, дома мне досталось полотенцем. Мамка хлестала, а сестрёнка плакала: «Мамочка, не бей Вову! Он подарил мне день моей жизни!» – А ещё за что попадало? – любопытствует Верунчик. – В седьмом классе мы с другом решили начать курить. Денег на папиросы не было, да и не продали бы нам табачные изделия. Стали собирать окурки. Извлекали табак, сушили, сворачивали из газеты самокрутки и курили. В книжках я читал, что так делали наши бойцы на фронте. От кашля выворачивало наизнанку, болела голова. А потом нас увидела соседка и доложила мамам. Ну и досталось нам с приятелем! Как-то после паводка на речке мы нашли ржавую миномётную мину. С войны пролежала. Один мальчик предложил положить её в костёр, а самим залечь в яму и ждать. Но я решил поступить честно: положил мину в авоську, принёс в милицию. Поставил дежурному на стол и торжественно заявил: «Принимайте эхо войны!» Через три минуты в здании никого не было. Начальник милиции лично вынес мину на руках во двор и положил за сараем. Бледный, руки трясутся. Вызвали военных сапёров. Доложили маме, и тут уж мне ремешком шикарно попало! А папа, как узнал, весь вечер пил валерьянку. – Да уж, – только и сказал Верунчик. – Ну а ещё за что били? – У бабушки Нели в деревне я из погреба украл бутылку самогона и отдал деревенским пацанам. – А зачем? – Для поддержания авторитета. Я приехал к бабушке на каникулы. Местные пацаны выследили меня на речке, окружили и говорят: «Знаешь, чем твоя бабушка на всю округу знаменита? У неё самый лучший самогон. Значит так: ты нам приносишь бутылку, и никаких проблем у тебя в деревне больше не будет. Гуляй, отдыхай, где хочешь. А вот если не принесёшь, пеняй на себя!» В общем, принёс им, а через пару дней бабушка узнала и надрала мне зад хворостиной. Напоследок молвила: «Ты бы мне сразу сказал, кто тебя запугивал! Тогда у них возникли бы такие проблемы, что стороной бы тебя обходили». Бабушку в деревне все уважали. – А сына своего, моего братика, ты ремнём бил? – Однажды чуть не побил. Доводил нас с матерью твой братик изрядно. Возвращается из школы в день окончания первого полугодия. Спрашиваю, как успехи. Отвечает: «Всё о’кей». Он всегда так отвечал. Сели ужинать. И тут звонит классная руководительница: «Ваш сын не аттестован по математике». Разозлился я, схватил ремень. Жена в испуге замерла – никогда не видела меня таким. И вдруг между нами встала наша красавица-кошка, поднялась на задние лапы и жалобно попросила: «Мяу-у-у!» И ремень выпал из рук. – А в школе говорят, что детей бить нельзя, это называется домашнее насилие, – поведала Верунчик. – Чуть что, сразу советуют обращаться к учителю или психологу. – Ну так тебя дома никто не бил и не бьёт. А вот скажи мне, если вдруг тебе попадёт от меня или от мамы, ты пойдёшь к психологу? Задумалась. – Знаешь, если за дело попадёт, то не пойду. Ты меня впечатлил своим рассказом. А вот о чём я не стал рассказывать дочке. Был в нашей школьной компании друг Юрик, красивый рослый парень. Рос без отца и вёл себя излишне самостоятельно. Однажды при нас нахамил своей матери. Собрался с нами на речку, а дома надо было срочно сделать что-то по хозяйству. Мать кричала, что не отпустит. А Юрик растопырил пальцы, как уголовник, и пошёл на мать: «Ну и чё ты мне сделаешь? Захочу, и уйду, и спрашивать тебя не буду! Тебе понятно? Не слышу ответа!» Я «срисовал» ситуацию и некоторое время спустя сделал такое же заявление своей маме. В следующий миг получил такую оплеуху, что сел на пол. Когда пришёл в себя, мама спросила, где я подцепил эту заразу. Честно рассказал про Юрика и услышал в ответ: «Запомни: то, что у Юрика в доме нормально, в нашей семье не прокатит никогда! Ты меня хорошо понял?» И ещё не рассказал, как сынуле однажды крепко врезал. И не ремнём, а кулаком. По традиции повезли в мае бывшую тёщу на дачу, она предпочитала проводить лето в дачном домике. Приезжаем, а в домике бардак – бутылки, окурки, мусор и даже контрацептивы. Оказывается, сынуля тут всю зиму с друзьями отдыхал, а прибрать за собой ума не хватило. Бабуля в слёзы. Я вывел отпрыска на крыльцо и с правой, как учил приятель Гоша Зверев, врезал. Сын на ногах устоял, отвечать не стал, всхлипнул, повернулся спиной и пошёл прочь по улице к электричке. Помню, как он уходил всё дальше и плечи его вздрагивали. Догнал его, развернул к себе лицом, тряс за плечи. Мы вернулись в дом и принялись все втроём за уборку. Потом сынуля выразил желание остаться и ещё сутки приводил всё в порядок. Когда он вернулся, я извинился, а он обнял меня и молвил: «Всё о’кей, папа. Всё о’кей!» И вроде правильно сделал, а до сих пор стыдно. Брутальный школьный физрук Михаил Лукич щедро раздавал подзатыльники и оплеухи. Закрываю глаза и до сих пор слышу: «Делай раз! Два-три-четыре! Шлёп!» – это кому-то в очередной раз прилетело. Прилетало раз за разом пацанам. Девочек Лукич никогда не бил, но не забывал подкладывать ладошку, сажая их на шпагат. А ещё Лукич, прохаживаясь перед строем, говаривал: «Битьё определяет сознание!» Ещё один любитель подзатыльников, физрук по прозвищу Король Фёдор, организовал лыжную эстафету, которую наш класс разгромно проиграл. Я бежал последним и остался на лыжне один. Можно было сойти с дистанции, но я добежал. Сквозь позёмку увидел, как ребята потянулись цепочкой к школе и только один могучий силуэт угрюмо дожидался меня на финише. В ожидании заслуженного подзатыльника я втянул голову в плечи, а Король Фёдор неожиданно обнял меня и молвил: «Пойдём!» В раздевалке налил мне кружку горячего чая и отрезал ломоть призового торта, предназначенного победителям. Оторопевшим ребятам объяснил: «За то, что не сошёл с дистанции». Директор нашей школы по прозвищу Лёнюсь однажды влепил мне на лестнице звонкую оплеуху. Со спины, по уху, да так, что у меня зазвенело под сводами черепной коробки. Мы перестреливались с ребятами на переменке горохом из трубочек, и тут откуда ни возьмись Лёнюсь! С перекошенным от злобы лицом он схватил меня за ухо и поволок в учительскую, а на лестнице, убедившись, что никто не видит, влепил. Всю силу вложил Лёнюсь в этот удар или нет, но влепил от души. В учительской директор орал, спрашивал, кто мои мать с отцом и кого из них немедленно вызвать в школу. В критический момент в учительскую вошёл мой классный руководитель. – Это мой лучший ученик, – сказал он. – Один из лучших. Разберусь сам. Иди, Володя, в класс. Приведи себя в порядок и иди. Лёнюсь неожиданно сдулся. То ли почувствовал перебор, то ли личность классного сыграла роль. Авторитет у моего учителя в школе был огромный. Спустя полтора года, вручая аттестат зрелости, Лёнюсь как-то уж больно заискивающе тряс мою руку. Лет пятнадцать спустя меня пригласили в родную школу выступить уже как офицера, прошедшего Афганистан. Директор в школе был другой, учительский коллектив сменился наполовину. В конце мероприятия я неожиданно заметил Лёнюся. Постаревший педагог сидел на камчатке среди таких же пенсионеров и глядел на меня. Прощаясь со всеми, я не подошёл к нему, не подал руки. Значит, не простил? Теперь думаю – зря. Спустя несколько лет мой одноклассник, узнав о смертельной болезни Лёнюся, позвонил бывшему директору, посочувствовал, неуклюже спросил, как дела. – Какие дела? – прохрипел Лёнюсь. – Живу с трубкой в горле, питаюсь через трубку. Ночами не сплю, вспоминаю, что было в жизни не так. В это мгновение я почувствовал острейший приступ жалости. И только сейчас подумал: а ведь я мог тогда попросить у друга номер Лёнюся, позвонить, сказать какие-нибудь тёплые слова. Может, именно в них старый больной педагог в ту пору и нуждался. Но не позвонил. Лёнюся нет, а мне жить с нашей «тайной». Напоследок краткий рассказ моей читательницы. «Довела меня как-то любимая дочурка. Распалилась я, схватила ремень, а дочка как закричит: «Мамонька, милая, стройненькая, как берёзонька, умоляю, не бей меня!» Тут у меня ремень из рук и вывалился». Тут и сказочке конец. Владимир ГУД, Санкт-Петербург Фото: Shutterstock/FOTODOM Опубликовано в №42, ноябрь 2026 года |