Обними меня
08.10.2013 00:00
Рассказы сельского батюшки

Обними меняУтро понедельника. Веду машину, а перед глазами всё стоит вчерашний день. После литургии ездил причащать умирающих. Сперва отправился к Алексею. На днях в храм приходила его жена. В угол забилась и плачет, боится и не знает, как подойти к священнику. А я её помню, мы с ней когда-то на заводе вместе работали.

– Танюша, что случилось?
– Батюшка, Алёша, мой муж, умирает. Из областного онкоцентра нас выписали ещё в конце того года. Доктора руками развели, мол, простите, мы ничем не можем вам помочь. С тех пор так и живём. Алёша угасает, а я с ним рядом. Мне с моей бедой не с кем и поделиться, мы приезжие, родные далеко. И хочется душу с кем-нибудь отвести, да только люди меня чураются. Боятся мою беду в свой дом пускать. Сейчас уже запах от него идёт невозможный, изнутри разлагается человек. Я что хочу: Алёша просит его причастить и вообще сделать всё, что положено, говорит, по-человечески уходить надо, как деды и прадеды.

Я пришёл, и мы долго с ним разговаривали. Потом соборовал. Двери к нему в комнату и на лоджию были раскрыты, и если стоять от него метра за два, то терпимо. Но как только, принимая исповедь, я закрыл дверь в комнату, сразу почувствовал тошнотворный запах гниющей человеческой плоти. Он такой специфически сладковатый, его ни с чем не спутаешь. Человек плохо пахнет.

Я причастил его и сказал:
– Алексей, умирать не бойся, теперь ты не один, теперь ты с Богом. С этого дня я буду молиться о тебе, и ты тоже молись.

Он тянется к тумбочке, берёт листок бумаги и подаёт мне. На нём неровным почерком человека, больше привыкшего сжимать в руках баранку тяжёлого «КамАЗа», чем держать авторучку, была записана молитва Господня.
– Вот, это я сам написал и теперь читаю. С Богом на самом деле не страшно.

Затем я сел на велосипед и отправился к своему другу. Он болеет уже несколько лет, делали две операции, но коварная болезнь пробралась в кости позвоночника, и теперь он медленно уходит. Уже несколько месяцев его не покидают тяжелейшие боли. Сперва он прекратил спать лёжа, бодрствуя ночи напролёт. Под утро забудется на пару часов, тем и обходился. Теперь у него нет и этих часов. Боль с неумолимой периодичностью пронзает тело, точно шпагой, испытывая его на прочность. Поначалу боль глушили болеутоляющими, но вот уже больше недели боль не умолкает ни на минуту, уже и они не помогают.

Наконец сделали укол морфина.
– Как ты, всё так же больно?
– Нет, боль отошла, но далеко не уходит. Стоит в полуметре от меня и смотрит. Вот, теперь наконец ушла, я её больше не вижу. Можно я немного посплю?

Каждое воскресенье прихожу к нему домой и причащаю. Раньше мы о чём-то разговаривали, теперь нет. Причащаю и ухожу. Ухожу с чувством глубокой вины перед ним, перед его болью, потому что не могу помочь.

Вчера собираюсь уходить, а он зовёт меня и протягивает деньги. А я за причастие денег не беру.
– Возьми, не отказывай. Я знаю, ты можешь помолиться, чтобы я наконец умер. Попроси, сил больше нет.

Еду и вспоминаю вчерашний день. Вроде день как день, их много, таких встреч. Когда человеку хорошо, он священника не зовёт. Когда с тобой всё в порядке, Бог не нужен. Тогда почему так тяжело на душе? Может, оттого что за последние два месяца я проводил в последний путь так много тех, кого знал долгие годы, с кем дружил и растил детей. Думаешь: ладно, они ушли, и тут же – на тебе, сразу, без передышки, узнаёшь о новых страдальцах.

Матушка недовольна. Когда ещё она просила куда-нибудь заехать выпить кофе. А я возвращаюсь в свои мысли и забываю. Наконец уже перед въездом в столицу мы остановились у маленького придорожного ресторанчика «Бургер Кинг». Сегодня таких кафешек, торгующих «пластиковой» едой, полно, зато здесь на одном из прилавков в свободном доступе лежало штук двадцать жёлтых бумажных корон. Я догадался: всё-таки «кинг». Такой неожиданный подарочек для детей.
– Возьми пару штук для девчонок.

Сидим за столиком, пьём кофе. Матушка всё ещё продолжает бурчать. Выждав момент, когда она отвернулась, я надел на себя корону. Увидев меня с символом абсолютной власти на голове, матушка была вынуждена замолчать. С королями не поспоришь.

Я протянул ей вторую корону.
– Если хочешь, у тебя есть шанс стать моей королевой.
– Нет, я уже не ребёнок и в детские игры не играю.

У наших внучек, а конкретнее – у Елисаветы, наступил ответственный жизненный этап. Лиса пошла в детский сад, да ещё и на полный рабочий день. Мы успели как раз вовремя, Лиса с мамой только-только вернулись из садика и вышли погулять на детскую площадку.
Я не видел их больше месяца. Малышка вытянулась и, по-моему, похудела. Личико бледное, никак не привыкнет к садиковской каше. Обнял, прижал дитя к себе и слышу, как быстро стучит её сердечко.

Вечером мама укладывает старшенькую, а та её просит:
– Мама, обними меня.

Я слушаю дочку и смотрю в окно дома напротив. В нём горит свет, и я вижу людей, сидящих за столом. Как и мы, они ужинают и о чём-то говорят друг с другом. О чём? Наверно, о том же, что и мы.
– Она просит: мама, обними меня.

Я продолжаю смотреть в окно дома напротив и вижу, как оно начинает дрожать и расплываться. Закрываю глаза. Пишут, что маленького человечка необходимо своевременно отлучать от груди и приучать к самостоятельности. Может, они и правы, только на самом деле мы приучаем его к одиночеству.

На следующий день я должен был записываться на одном из православных телеканалов. Дело для меня это новое, и потому я немного волновался. Выехал заранее, хотелось погулять по Москве. И ещё я собирался заехать в Новоспасский монастырь, помолиться об Алексее и моём друге, да и не только о них.

Москва – мой город, когда-то я здесь родился, и первые годы моей жизни прошли в Лефортове. Наверно, поэтому я всегда его любил. Москва мне часто снилась и в моих снах представлялась одним большим поленовским двориком. Сегодня я редко бываю в столице, теперь это уже не тот город, который я знал и любил.

Долго живя в провинции, в каком-нибудь крошечном посёлке наподобие нашего, привыкаешь к тому, что все друг дружку знают и при встрече друг друга приветствуют. В Москве никто никого не видит. Я специально всматривался в их лица. В метро – так там вообще все или читают, или спят. Конечно, я не Ален Делон, но чтобы на тебя смотрели, словно ты прозрачная стена, – давно такого не помню.

Я сижу, рядом со мной стоит парень лет тридцати и читает что-то из классики. Что именно, я никак не мог понять, но обложку этой книги прекрасно помню по той ещё, прежней жизни. Тогда мы ещё ценили книги.

«Граждане пассажиры, просьба уступать места инвалидам и беременным женщинам». Неожиданно он посмотрел на меня, наверно, краем глаза заметив, что я пытаюсь разглядеть название его книги. Первый человек, который за весь день посмотрел мне в глаза. Я спросил его:
– Ты не инвалид?
– Нет.
– Хочешь, я уступлю тебе место?
– Нет.
– Тогда извини.

Люди, живущие в когда-то моём городе, совсем не улыбаются. И даже больше – мне показалось, они друг друга боятся.

Иду по переходу и вижу девушку. Она вместе со всеми спешит в общем людском потоке и разговаривает по телефону. Идёт и не видит, что сумочка у неё открыта. Любой профессиональный вор при желании в считанные секунды способен изучить содержимое и утащить всё ценное. Ему достаточно просто пройти мимо, и всё. Потому я и помчался ей вслед:
– Девушка, у вас сумочка открыта!

Я подумал, она сейчас мне улыбнётся в ответ и скажет спасибо или хотя бы благодарно кивнёт головой. Но девушка, мельком окинув меня тревожным взглядом, прижимает сумочку к груди и бросается бегом по направлению к эскалатору.

Хотя я её понимаю: достаточно просто посмотреть на своё отражение вон в той, сверкающей в электрическом свете, металлической колонне.

Впереди меня и сзади в разных направлениях движется множество людей. У каждого своё дело, своя проблема и своя беда. И каждый из нас свою беду переживает в одиночку. Почему-то в метро одиночество ощущается особенно остро.

А что делать? Не станешь же о своих проблемах кричать на весь мир. Хотя нет, вон стоит человек и просит милостыню. На груди у него кусок картона с просьбой о помощи. И я замечаю, как, не останавливаясь и не сбавляя скорости, из общего потока высовывается рука и что-то бросает в его полиэтиленовый стаканчик.

С озабоченными лицами, уставившись в пол, с телефонами в руках и с наушниками в ушах спешит толпа – хотя нет, наверно, не толпа. Один из отцов, говоря о множестве людей, называет всех нас просто Адамом.

Перед моими глазами бежит многоликий Адам. Адам, однажды призванный стать другом Богу. Изгнанный из рая и загнавший себя в преисподнюю метро, он даже не способен на жалость к самому себе. Спешит Адам и не понимает, как он несчастен и ещё одинок.

Блудные дети, настрадавшись от страха, боли и одиночества, мы, каждый в своё время, возвращаемся к Отцу.

Иду по переходу и вспоминаю, что не принял таблетку. Только как её примешь, когда у тебя нет воды. На моё счастье, в одном из уголков замечаю крошечное бистро. Отлично, подхожу к продавщице, молодой женщине лет тридцати с европейскими чертами лица.
– Девушка, мне нужно запить таблетку, продайте мне тёплой воды.
Та, не отрываясь, смотрит мимо меня:
– Не положено.
– Тогда продайте мне его за стоимость стаканчика чая. Только пакетик туда не опускайте.
– Не положено.
– Тогда дайте мне пакетик отдельно, а в стаканчик налейте немножко воды.
– Не положено.

Она всё так же, словно заворожённая, продолжает смотреть на бегущую мимо толпу.

Подошла другая продавщица и подала мне полный стакан горячей воды. Меньше не положено. Я расплатился за чай и стал ждать, пока вода остынет.

Наконец приехал на «Пролетарскую» и вышел в город. Однажды я здесь уже был и достаточно хорошо ориентируюсь, чтобы, не теряя времени, отправиться в Новоспасский монастырь. Да отсюда и идти-то всего два шага. Спускаешься в подземный переход – и вот он, монастырь.

Иду по переходу, никого. Только на той стороне, почти возле самого выхода, спит большая лохматая собака. Я иду, а она не обращает на меня ни малейшего внимания. Подошёл ближе, пригляделся – совсем старая и больная. На шее широкий ошейник. Ого, ошейник в мегаполисе – это такая же охранная грамота, что и американский паспорт. Хотя и без ошейника такую никто не тронет, подымать ногу на старика – это же себя не уважать. Я прошёл дальше, тут же забыв про пса.

Войдя в монастырь, немедленно направился в храм. Поднимаюсь по лестнице вверх и здесь же, в притворе вижу чудотворный образ Божией Матери «Всецарица». Прежде я его никогда не видел, потому поразился необычному окладу искусной работы. И ещё удивило, что возле чудотворного образа никого не было. Только одна женщина стояла немного в стороне и читала акафист. Я тоже пристроился у самой стенки напротив образа и стал молиться.

Я просил об Алексее и, конечно, о моём друге. Вспоминал и других болящих. Потом подал записки на литургию и молебен, зажёг свечу и поставил на подсвечник рядом со «Всецарицей».

Хотелось поговорить с кем-нибудь из отцов, попросить их совета, как быть с просьбой моего друга, но никого не встретил. Время поджимало, нужно было идти, я вновь подошёл к иконе, приложился и снова попросил.

Возвращаюсь той же дорогой и вновь спускаюсь в подземный переход. И вновь никого. Пёс всё на том же месте, но уже не спит. Лежит и наблюдает за мной. Я перехватил его взгляд и поразился. На меня смотрела не собака, а старый мудрый человек. Да, такой не поведётся на корочку хлеба. Разве что на сосиску, но на сосиску и я бы повёлся. И вообще, порой мне кажется, что я сам похож на такую же собаку, старую, опытную. И меня тоже трудно пнуть ногой.

– Понимаешь, друг у меня умирает. Страдает очень и никак не умрёт. Вчера у меня смерти просил, но ведь я же не Бог и не решаю, кому и когда уходить. А он верит, что я могу помочь. Вот, приезжал к Пречистой, просил молитв.

Я рассказал собаке о последних неделях, о том, как терял друзей, одного за другим, от одной и той же болезни, как всё это время умирал вместе с ними. И ещё о том, что очень устал. А пёс лежал и внимательно слушал. Я ещё подумал, сколько таких историй он выслушивает каждый день от тех, кто в последней надежде идёт ко «Всецарице».

Рассказал и почувствовал облегчение. Спасибо, собака, ты делаешь большое дело.

В телестудии меня уже встречали. Милая девушка провела в небольшую комнатку и попросила подождать, а чтобы мне не было скучно, предложила кофе с пирогами. Я ел пирожки и ощущал, как тревога от предстоящих съёмок постепенно улетучивается.

Вскоре в комнату вошёл человек, с которым мы и должны были вести экранный диалог. Я часто видел его по телевизору, читал его книги, но так вот, вживую ещё не встречался. Он улыбался и очень по-доброму на меня смотрел, и эти глаза мне нравились.
– Как вы находите столицу?
– Замечательно, жизнь бурлит.
– Успели где-нибудь побывать?
– Да, в Новоспасском у «Всецарицы». Друг у меня умирает, страдает очень.

Мы помолчали, и он понимающе вздохнул:
– Сегодня рай наполняется онкологическими больными.

Потом продолжил:
– Батюшка, в нашем предварительном разговоре по телефону, когда я спросил, о чём будет наш диалог, вы сказали, что хотите поговорить о маленьком человеке. Я потом думал над вашими словами. Маленький человек – это жалкий человек?
– Нет, маленький человек совсем не жалок, просто всякий из нас человек маленький и нуждается в том, чтобы его пожалели. Даже те, кого мы привыкли считать большими, в какой-то момент вновь становятся маленькими, если и нужными, так только своим близким, и тогда они тоже нуждаются в поддержке и сочувствии. Большие люди даже больше, чем маленькие, нуждаются в нашей жалости. Просто они об этом не задумываются.

Когда-то очень давно, будучи молодым священником, принимал исповедь у одного человека. И чем больше я его слушал, тем больше росло желание взять палку и хорошенько этой палкой его отходить. С годами понимаешь: людей не надо ни ругать, ни наказывать, их надо жалеть. Сегодня я бы просто его обнял и пожалел. Таково предназначение священника – жалеть людей.

Порой приходит кто-нибудь к покаянию и просит: батюшка, назначь мне епитимью. А я понимаю, не надо его наказывать, он и так уже себя наказал.

…Я что-то такое продолжал ему говорить, а потом вдруг посмотрел на моего собеседника и вдруг увидел в его больших восточных глазах слёзы. Сегодня я уже видел похожий взгляд в подземном переходе недалеко от станции метро «Пролетарская».

Двое прежде незнакомых мне, собака и человек, сегодня выслушали меня и пожалели. А это немало для такого огромного города.

Вечером выхожу из метро и поднимаюсь в автобус. В салоне ещё остаются свободные места, но я не сажусь. Они для тех, кто сегодня целый день работал и сейчас уставший, без ног, возвращается домой.
Звонок, беру трубку.
– Батюшка, Алёша умер.
– Когда?
– Только что. Весь день он дремал. Потом слышу, проснулся и зовёт. Попросил сесть рядом и взял меня за руку. Говорит: «Я сейчас умру. Пожалуйста, не уходи, побудь со мной».

Я слушаю голос в трубке, и на память приходит моя маленькая Лисавета: «Мама, обними меня».

Когда я вернулся, Лиса уже спала. Я не успел её поцеловать, а завтра уже ехать домой. Решил встать пораньше и проводить её в садик – когда ещё увидимся.

Утром сижу на кухне, жду, когда она проснётся. Тишина, все спят, вставать явно никто не собирается. Вдруг вижу дочку.
– Папуль, ты чего не спишь?
– С Лисой хочу попрощаться. Вчера не получилось.
– Мы сегодня решили сделать ей выходной, какая-то она у нас бледненькая. А ты подремли ещё немного. Мы скоро встанем и тебя позовём.

Провожали меня всем семейством, правда, Лиса с Полинкой деда целовать отказались категорически. Зато как они махали мне в окошко.
– Пока, пока, дедушка! Приезжай!

Две мои маленькие принцессы в смешных бумажных коронах от «Бургер Кинг».

Отец Александр

Опубликовано в №40, октябрь 2013 года