Истуканы
24.04.2014 00:00
Он – единственный, кто не попал под чары

ИстуканыПосёлок наш невелик и в общем-то незначителен, если бы не две его достопримечательности. Первая и главная из них – это Дом Коли Светлова. Именно так: «Дом» с заглавной буквы, ибо это произведение искусства, шедевр деревянного зодчества и какое-никакое, но маленькое чудо света.

Вот вы идёте по нашей главной и единственной улице, ничто не занимает ваш взор, пока не упрётся он в Колин забор. И тут уж вы надолго остаётесь в плену красоты и загадочности Колиного Дома. Состоит этот забор не из досок, а из каких-то сказочных фигурок, витязей со щитами и копьями, возможно, пушкинского Лукоморья, а может быть, и каких-то иных.

И это ещё что! Далее откроется взгляду целый «филиал» Лукоморья во всём своём великолепии. Прямо из стен, будто на Соборе Парижской Богоматери, тут и там выступают барельефами да горельефами какие-то сказочные фигуры, прочие восседают на крыше и населяют Колин двор. А венчается вся эта деревянная поэма вместо петуха сказочной пернатой дичью, возможно, Жар-птицей, неудержимо рвущейся с крыши в неведомую даль.

Живёт в Доме, непрерывно его обустраивая, сам Коля Светлов собственной персоной. Живёт один-одинёшенек. Раньше Коля работал в городе на фабрике в какой-то технической должности. Потом подрабатывал на разных фирмах то техником, то электриком, но с любого дела он всегда спешил сюда, к своему великому жилищу, словно оно было не только формой, но и содержанием, самим смыслом его жизни.

В конце концов устроился Коля так: все, кому надо что-нибудь построить, смастерить, поправить, починить, облагородить, – знают, где его найти. Поэтому на работу Коле ходить не надо, она сама к нему ходит.

Про Колю Светлова так и говорили: наш Левша. Так это прозвище к нему и прилипло. Многие пытались представить, сколько всевозможных технических чудес скрывается внутри Дома. Но проверить и подтвердить это никак не представлялось возможности: Коля слыл большим затворником.

Нет-нет, он не был чудаком с придурью, который, свихнувшись по какому-нибудь скорбному поводу, вьёт себе унылое гнездо, роет яму, чтобы схорониться от немилого света и недобрых людей. Нет, Коля – человек вполне добродушный, спокойный, можно даже сказать – общительный и с юмором. К тому же с виду он красивый мужчина с окладистой бородой светлого волоса, крепкий и ловкий, чертами лица вполне достойный быть запечатлённым на видном месте собственного Дома. Просто такого склада Николай человек, что не нужны ему громогласные компании, а предпочтительны покой, уединение и творчество.

Вот, предположим, приняв где-нибудь для храбрости, атакует Колину калитку разбитная баба Комариха, Наталия Комарова то есть:
– Коль, а Коль? Левша! А? Подковал бы ты мою блоху-то!

И лезет куда-то себе за ворот.

А Коля невозмутимо стругает на дворе очередного лешего или тролля, не проявляя интереса к санитарным работам с Комарихой. И здесь его можно понять. Сложнее было понять Колю, когда самые желанные и прекрасные девушки открыто восхищались его золотыми руками, его мужской статью, его искусством. Коля был неизменно вежлив, сдержанно улыбался, благодарил, но не более того. Он брал причитающуюся ему плату лишь презренным металлом и, видно по всему, употреблял его по большей части на обустройство своего жилища.

На Дом ходили смотреть уже из города, чуть ли не экскурсиями. Являлась даже какая-то власть, предлагала музей устроить. Приезжали корреспонденты из газеты, делали снимки, но Коля и их в дом не пустил – так, сказал несколько слов у крыльца, под сенью вырезанного им собственноручно деревянного разъярённого Медведя.

Если бы в нашем посёлке стоял только Колин Дом – мы уже оправдали бы своё существование. Но в посёлке была и вторая достопримечательность. По имени Кристина.

Говорили, что мама её родом молдаванка, а отец – какой-то известный актёр. И от смешения кровей, темпераментов и судеб родилась красота неописуемая. Среднего роста, удивительно ладная и гибкая. С безупречно белой и гладкой кожей, на которой алел аккуратный чувственный ротик. На круглом личике, обрамлённом чёрными вьющимися волосами, светились из бахромы ресниц огромные голубые глаза.

Даже женщины не считали зазорным иной раз заглядеться на Крису с восхищением. Что же касается мужчин… Тут-то и крылось главное свойство Кристины: совершенно убивать их волю. От одного взгляда на Крису при первой встрече любой мужчина забывал всё, превращался в раба Кристины, впадал в нирвану, что-то невнятно мямлил, пытаясь сформулировать какие-то смыслы, и требовалось время, чтобы хоть немного вывести его из этого состояния.

К такому своему таланту Криса относилась без эмоций, как к должному. Невозможно было понять, забавляло ли её это или же, наоборот, напрягало, потому что Кристина всё же была довольно сдержанной девушкой. Хотя, наверное, всё-таки немного забавляло – какую женщину не окрылит безусловная власть над сильным полом?

Криса с юности работала швеёй на фабрике, потом стала технологом, а после с городской подругой основала бизнес, купила дом и здесь принимала желающих пошить эксклюзивное платье ручной работы. И вот этих желающих, приехавших выбрать ткань, утвердить крой для одеяния жены или любимой, получить готовый заказ, иногда можно было выстраивать во дворе в виде готовых соляных столбов.

У Крисиной калитки и вокруг невысокого забора всегда кто-то отирался – не свои, так пришлые. Если такое паломничество вдруг ослабевало, в душе Кристины это вызывало определённое беспокойство. Иногда в солнечный денёк она сама выходила из дома с гитарой, садилась на крылечко, перебирала струны и напевала. Не то чтобы это было сногсшибательно гениально, но Кристина обладала прекрасным грудным голосом.

Тут же собиралась аудитория, понятно какого состава и свойства. Следом подтягивались и жёны некоторых ценителей, со скандалом утягивали мужей домой, не слушая их оправдания о тяге к прекрасному. Однако и у жён было чёткое представление о том, что именно прекрасного находит тут супруг.
– Падём-ка, падём, меломан! – азартно приговаривала дородная Семёновна, волоча домой мужа за рукав и за ухо. – Щяс придём, и я тебе спою. А хочешь, вон Земфиру попросим дочку поставить… Не, тока не Земфиру? Ну, Зыкину! Падём-ка, падём!

Так за Кристиной Андреевой закрепилось прозвище Сирена – из-за её песен под гитару на крылечке.

Выгод от своего волшебного свойства, надо отдать ей должное, Кристина никаких для себя не искала, и репутации непорядочной женщины не приобрела. Выбирать себе спутника жизни она не спешила – быть может, отчасти и из-за чрезмерного богатства выбора. Максимум, что она себе позволяла, – собрать иной раз компанию воздыхателей в своём доме, накрыть закусками стол, выставить наливочку и наблюдать, как растёт напряжение, распаляются эмоции, намечается турнир остроумных и дерзких. Видеть блеск и слышать треск сыплющихся искр – и здесь особым её искусством была способность внезапно выставить всех на улицу, пока не начались уже настоящие петушиные бои среди рьяных соискателей особого внимания хозяйки.

Единственным, кто не попадал под Сиренины чары, был Левша. А выяснилось это так.

Однажды у Крисы завалился забор. Причём не просто так, а как раз по причине бурного выяснения отношений между претендентами на её благосклонность. Один «моряк» был залётный, другой – местный, обоих привлекло пение Сирены, и оба обладали мощной комплекцией.

Коля пришёл и без лишних эмоций доски приладил. Криса стояла поодаль со смиренно сложенными вдоль длинного сиреневого платья белыми руками, с развевающимися волосами, с мягкой улыбкой.
– Ну что, хозяюшка… Разве что ещё вместо досок вам истуканов наделать, я это могу. Хотя их вам и так хватает, – подмигнул Левша, кивнув на сияющие над забором рожи.
– Как, уже всё?! – всплеснула плавно белыми руками Криса. – А чаю? А наливки? А…
– Да нет, хозяюшка, в другой раз. Мне пора.

В другой раз просело крыльцо. В третий раз на крыльце отломилась какая-то балка. Затем уже где-то в прихожей пол от сырости стал дыбом (злые языки поговаривали, что от ведра чьих-то горючих слёз). И тут уж Коля не отвертелся.

Когда стемнело, любопытствующие увидели в окне стол, наливку на столе, Колю за столом и… плавно и грациозно танцующую по комнате Кристину. Она танцевала для него! Она не знала, что ещё для него сделать. А он, при всей своей спокойной любезности, ничего не думал, да и не чувствовал ничего.

Пришла осень. Как-то сами собой закончились Сиренины концерты, прекратились опасные посиделки. Что удивительно: даже клиенты, приезжая заказывать платье, именно что заказывали платье, уезжали, затем снова приезжали и уезжали с заказом столь же буднично и деловито.

– Кристинка-то по Николаю сохнет! – всхлипнула Комариха на улице ни с того ни с сего – и столько было невысказанной женской любви в этой фразе.
– Паскуда он! – выдохнула в ответ Семёновна. – А что тут поделать?

Пришла зима, и в одну из тяжких ночей жители посёлка проснулись от звуков более громких, тревожных и страшных, чем обычный вой вьюги.

Кристина разносила свой дом. Она разбила все стёкла, сломала всё, что могла сломать. Когда внутри замелькал огонь, люди бросились на подмогу. И тут все увидели Колю.

Он перемахнул забор, выбил дверь. Через несколько секунд вышел с маленькой свернувшейся Крисой на руках и понёс её, словно младенца, мимо разинувших рты сельчан. Донёс ровным шагом до своего Дома, и они вдвоём канули в нём, как в огромной берлоге.

Так кончилась эта история и началась другая. Какие-то тайны раскрылись, драмы разрешились. Но не все. А так и должно быть.

Дмитрий СУРОВЦЕВ,
г. Иваново
Фото: FOTOBANK.RU

Опубликовано в №14, апрель 2014 года