СВЕЖИЙ НОМЕР ТОЛЬКО В МОЕЙ СЕМЬЕ Небо и земля Человек должен жить очень осторожно
Человек должен жить очень осторожно
02.12.2014 15:59
Рассказы сельского батюшки

Человек должен жить очень осторожноС отцом Филиппом мы условились встретиться ещё неделю назад. Иеромонах Филипп, настоятель Свято-Архангельского храма села Угрюмиха, мой старинный приятель и замечательный собеседник.

Я недавно посмотрел ирландский фильм «Голгофа». Про одного католического священника. Во время исповеди какой-то невидимый исповедник пожаловался ему, что ещё мальчиком он много пострадал от служителя церкви. Малыш ненавидел своего обидчика, но взрослый человек был сильнее. Тот недостойный ксёндз уже скончался, мальчик вырос, а желание отомстить священнику не исчезло.

Католические священники принимают исповедь в таких специальных деревянных кабинках. Священник в неё садится и, не видя исповедника, выслушивает его откровения. Так вот, этот мститель предупреждает батюшку, что ровно через неделю он его убьёт и таким образом удовлетворит чувство мести за свою искалеченную жизнь. Ксёндз всю неделю мучается, не зная, как ему поступить. Сначала раздобыл для самообороны пистолет. Потом передумал стрелять, хотел было уехать, но почему-то остался.

В следующее воскресенье сам пришёл в назначенное место, и этот маньяк-исповедник, оказавшийся его прихожанином, пристрелил своего духовного отца.

Меня фильм потряс. Стал представлять, а как бы я поступил, услышав в свой адрес подобную угрозу? Не знаю. Велико искушение выскочить из такой вот кабинки, скрутить маньяка и сдать в полицию. Но как тогда быть с жертвенным служением и тайной исповеди? А может, угроза расправы к этой тайне никакого отношения не имеет? Трудно сказать. Хотелось посоветоваться с кем-то более опытным, и я позвонил своему другу.

Размышляя о фильме, вспомнил, как несколько лет назад отцу Филиппу тоже угрожали какие-то «православные» сектанты. По их мнению, батюшка неправильно проповедовал и отказывался вещать народу с амвона то, к чему его принуждали сектанты. И тогда они обратились к нему в письменном виде, предупредив, что придут в храм на воскресную службу и потребуют ответа.

– Это в каком году случилось-то? У меня тогда ещё матушка жива была. Думаю, что делать? Ведь если на самом деле придут, то никак не меньше десятка молодых сильных парней. Ладно, нужно готовиться к встрече. Заранее переговорил с нашими прихожанами, предупредил об угрозе сектантов и о том, что они заявятся на воскресную службу.

В то утро, подойдя к храму, – а я обычно прихожу первым, – увидел уже кем-то вывешенный на дверях лист бумаги. «Готовься, батюшка, пришёл твой последний день!» Понятно, письму я не обрадовался, но почему-то особо не испугался. Подумал – обычная в таком деле бравада.

Они появились в самом начале службы. Действительно, одни мужчины, человек пятнадцать. Народ пошептался и все, кто покрепче, встали так, чтобы в случае нападения на священника сразу оказаться рядом с амвоном.

И вот идёт литургия, прочитали Евангелие, я выхожу на проповедь. В тот день читали притчу о брачном пире, что сотворил господин для своего сына. О многих званых на пир и не пришедших и о человеке, который оказался не в брачных одеждах. Господин проходит мимо гостей, замечает этого человека и велит слугам выбросить его вон.

Выхожу на амвон, начинаю говорить, и в этот момент в храм заходит главарь сектантов в сопровождении двух телохранителей. Смотрит на меня немигающим взглядом. Честно скажу, в душе у меня всё похолодело, и коленки затряслись.

Потом мысль: а чего ты его боишься? Ты – поставленный здесь священник, литургию служишь, а он кто такой? И я начал проповедь. Наверное, немного эмоциональнее, чем обычно.

Дохожу до места с человеком в не брачных одеждах и, словно господин пира, поворачиваюсь к главарю сектантов, указываю на него пальцем и говорю на весь храм:
– А это кто такой?! Этот здесь почему? – оглядываюсь в сторону алтаря и «приказываю» своим невидимым слугам: – Возьмите его и вышвырнете вон! В ад его! Во тьму кромешную!

Отец Филипп смеётся:
– Думаю, этот человек ожидал всего чего угодно, но не такого публичного отпора. Мне показалось, что он, в одно мгновение став меньше ростом, молча, чуть ли не бегом, поспешил на выход. За ним – телохранители. Остальные чужаки остались стоять до конца службы.

Через пару месяцев остатки секты снялись и навсегда ушли из наших мест. Может, моя проповедь на них так подействовала, а может, решимость прихожан напугала.


Мне тоже добрые люди советовали обзавестись оружием.

– Батюшка, ты бы купил себе травматический пистолет, и пусть он валяется у тебя под сиденьем. Мало ли что, может, кого-нибудь и пуганёшь.

Поддавшись уговорам, я даже прошёл медкомиссию и получил разрешение на приобретение оружия, но в последний момент раздумал. Знакомый монах, бывший спецназовец, предупредил: «Знаешь, оружие требует решимости от самого владельца. Достал нож из ножен – бей, в противном случае ударят тебя. Нож не для того, чтобы им пугать. Если не собираешься применять, то никогда его не доставай».

– Пистолет? – выслушав мой подробный пересказ фильма, переспросил отец Филипп. – Сознаюсь, была у меня однажды такая мысль – это когда соседи сектанты разбушевались, но передумал. Я верующий человек, священник. И кому, как не мне, принять Его волю такой, какая она есть?

И потом, никакой проблемы пистолет не решит. Напротив, он их только добавит. А если человека подстрелишь? Ну в самом деле? Даже если это самозащита и ты десятки раз прав. Заповедь-то никто не отменял. Как потом у престола стоять? Так что выстрелишь в кого-то, а попадаешь в самого себя.

И это не только про пистолет. Я никогда не разгоняюсь возле жилых домов или когда во двор въезжаю. Вдруг ребёнок из подъезда на дорогу побежит. У них ручки и ножки что ниточки. Представляешь, ребёнка убить? Как жить потом с такой бедой?

Человек вообще должен жить очень осторожно, чтобы ни в коем случае не навредить тому, кто рядом.

Я на днях человека отпевал, ну и поминал тех, кто записан у меня в синодиках. Имена, имена, имена… За ними судьбы множества людей. Все они когда-то смеялись, плакали, радовались, страдали. И главное, никто не хотел умирать. Каждый из нас – космос, и не нам, священникам, вмешиваться в чьи-то судьбы. Наше дело молиться, а не стрелять.

Ты говоришь, что герой этого фильма не стал разглашать тайну исповеди и предпочёл умереть. Что же, это его личный выбор. Выбор священника. Он имеет на это право, потому что вопрос касается его собственной судьбы.

А если ты кое-что знаешь о каком-нибудь человеке? Знаешь, что это его обязательно погубит, хочешь ему помочь, но не видишь как. Потому что тебя обязали молчать. Вот где проблема!

И он рассказал такую историю.

– Много лет назад в храм принесли икону Божией Матери. Восемнадцатый век, очень красивая, в хорошем состоянии. Только пробыла она у нас недолго.

Служебные книги с образами мы после службы обычно уносили домой, а в тот вечер почему-то поленились и не унесли. Утром приходим – иконы нет. Трагедия. Только делать нечего, погоревали, помолились и стали жить дальше.
Спустя неделю ко мне после службы подошёл молодой человек, я его знаю, наш поселковый.

– Батюшка, мне бы с вами поговорить, – и сказал, что знает, кто украл нашу икону. – Он и мне предлагал вместе с ним в храм забраться, а я отказался.
– Почему?
– Испугался. Только не думайте, не вас. Бога испугался.
– А приятеля зачем сдаёшь?
– Ну, во-первых, он мне не приятель, а во-вторых, я же не в милицию, а в церковь пришёл. Вы же никому об этом не расскажете, правда? Бога боюсь, чтобы не наказал меня, будто я церковный вор. Я отказался, а Дрон вашу икону украл. Только вы не говорите ему, что это я его выдал. А то он сказал: «Только попробуй на меня донести. Убью».

Я знал Дрона, молодого угрюмого парня лет двадцати. Помню, уже тогда он отличался лишним весом. Обычно невозмутимый, уверенный в себе, на окружающий мир юноша смотрел всё больше исподлобья. В его взгляде было что-то такое, из-за чего хотелось поскорее пройти мимо этого человека, не здороваться и не вступать с ним в разговоры. Хотя однажды он даже побывал у меня дома. Мне нужно было перенести диван из комнаты в комнату. Он пришёл и помог.

– Дрон? Украл икону – зачем?
– Деньги, говорит, нужны.

Я не пошёл в милицию и не предъявил Дрону, вернее, Сашке Дронову, никаких претензий. Какие у меня имелись на то основания? Назвать того, кто указал мне на вора, я не мог, всё остальное было бездоказательно.
Прошли годы, и всякий раз, пересекаясь с Дроном, я вспоминал про тот случай с иконой. Почему-то у меня никогда не возникало к нему чувства обиды или озлобления. Скорее наоборот, я всё больше сочувствовал ему, человеку, ограбившему церковь.

С годами Дрон ещё больше растолстел. В летней рубашке навыпуск напоминал бочку размером с человеческий рост. Видимо, он стеснялся своей полноты, поэтому я никогда не видел рядом с ним женщины. Он так и не женился. Из села уехал, работал на фабрике в Москве, иногда наведывался домой.

Однажды я неожиданно поймал себя на мысли, что ответственен за судьбу этого чужого, неприятного мне человека. Интересно, а почему я должен за него отвечать? Он мне что, сват или брат? Он даже не наш прихожанин. Однако же, кроме меня, никто не знает о его преступлении. И никогда ни о чём ему не напомнит и не приведёт к покаянию.

Так что же, я его и к покаянию должен привести? Человека неверующего – к покаянию? Задача практически невозможная. Особенно если учесть, что я всё ещё связан обещанием молчать.

Нужно было найти повод поговорить с Дроном о покаянии. Как часто я слышал, что кто-то осознаёт свои грехи, видит их, но просить Бога о прощении не может. Не в состоянии, тем более при священнике – совсем чужом ему человеке. А один юноша мне сказал: зачем, мол, каяться, если знаешь, что снова вернёшься к тем же грехам. Но Дрон-то наверняка по храмам больше не лазил и вполне осознанно мог сказать: «Прости меня, Господи!»

Однажды мне повезло. Я увидел его голосующим на обочине дороги, что вела в город. Понял, что это шанс заговорить с ним о главном, и притормозил:
– Садись!
– А вы куда? Мне бы в город, на электричку опаздываю.
– Отлично, значит нам по пути, – хотя у меня не было нужды ехать в город.

Целых двадцать минут мы говорили с ним о разных духовных предметах. Я, конечно, не преминул рассказать ему о покаянии и приглашал в церковь. Дрон всю дорогу похохатывал над моими словами. На железнодорожной станции он с трудом выбрался из автомобиля, поблагодарил и, переваливаясь из стороны в сторону, точно утка, поспешил в помещение вокзала.

Много лет перед крещением младенцев я провожу беседы с родителями и крёстными. Каково было моё удивление, когда среди пришедших на одну такую встречу я разглядел и тучную фигуру Дрона. Люди рассаживались по двое за один стол, а Саша расплылся за таким столом в одиночку. Вот где я дал волю собственному красноречию. Почти два часа рассказывал родителям о христианстве, убеждая в необходимости видеть в себе всё греховное и обязательно нести всякую нечистоту на исповедь. Понятно, что, говоря о необходимости покаяния, я нацелился именно на Сашку Дронова, а он смотрел на меня и молчал.

На исповедь Сашка снова не пришёл. Я понял: одними убеждениями здесь не обойтись, и решил молиться, прося, чтобы заблудший Дрон надумал-таки покаяться.

А однажды я чуть было не столкнулся с ним по дороге. Задумался о чём-то своём и не увидел надвигающегося на меня человека.

– Ну ты, бать, даёшь, – хохочет Дрон. – Уж если ты меня не заметил, то дела твои плохи!

Я машу рукой:
– Ой, Саша, и не говори. Старею. Мать решил навестить? А как сам?
– Как сам, как сам? – Сашкины щёки всё ещё колышутся от смеха и расплываются по воротнику. – Как сала килограмм!
– Что же, я рад за тебя.

Мы попрощались, и больше я Сашу не видел. Ещё подумал: плохой я молитвенник, раз Господь не принимает мою просьбу.

Как-то прихожу в храм. Дежурная за ящиком подаёт мне заказную записку. Читаю: «Заочное отпевание и сорокоуст за новопреставленного Андрея Дронова».
– Дронов Андрей… кто это?
– Не знаю, староста принимала. Усопшего в большом городе похоронили, а отпеть попросили у нас. Спрашивала, сказали, что не самоубийца.
Я молился, а в душе всё нарастала тревога. Что это за человек такой – Андрей Дронов, и Сашку я давно уже не видел. Зайти, что ли, к ним домой, расспросить?

Мать Дрона, невысокая, в отличие от сына, худенькая, пожилая женщина, вышла ко мне с чёрной повязкой на голове. Увидев священника, заголосила:
– Батюшка, Сашу, сыночка своего схоронила!

Поверишь, мне её слова прозвучали как выстрел.
– Как Сашу?! Я же какого-то Андрея отпевал! Заочно.
– Так Саша – это и есть Андрей, и по паспорту, и в крещении. Просто не нравилось ему имя, вот он всем Сашкой и представлялся. Батюшка, оказывается, он у нас наркоманил, давно уже, а я ничего не знала. Он же почитай лет двадцать как из дому уехал. Хороший был сын, добрый, заботился обо мне, помогал чем мог. А недавно тут по жаре пропал. На звонки не откликался. Я испугалась, он ведь у нас сердечник, очень уж полный был. Дочке позвонила, она там же, в большом городе живёт, – мол, Андрюшка пропал. Зять тут же на гараж поехал. Точно, как в воду глядел… И уже разлагается… В заключении написали – передозировка наркотическими веществами. Дома хоронить не стали. Кто его такого да по жаре повезёт? В большом городе и схоронили.

– Да, – посочувствовал я отцу Филиппу, – запутанная история. – Может, и не Дрон это тогда в церковь забрался? И с именами тоже вот путаница, он – не он.
– Нет, отец Александр, тот юноша правду сказал. Или я уж совсем не разбираюсь в людях. И могилу я нашёл, ту, где Дрон похоронен. Его фотография, а имя на кресте «Андрей».
– И что ты там делал?
– На могиле-то? Ну как, помолился. И ещё прощения у него попросил.
– Прощения? За что?
– За то, что не получилось до него достучаться. Вишь ты как, пообещал я Дронову тайну хранить. А так хотелось подойти да дать ему хорошенько. Потребовать: «Верни икону, негодник!» Или хотя бы затащить его в храм, и чтобы у Бога и людей прощения попросил.

Сейчас понимаю, все эти годы я видел в нём одну только противоборствующую силу, а он сердечник, больной, страдающий человек. Понимал, что с таким сердцем долго не протянуть. Стыдясь лишнего веса, отказался от любви, а как жить без любви? Как? Вот и попытался из мира страданий уйти в мир грёз. Все эти годы я его победить хотел, а просто несчастного человека в нём не разглядел. Не знаю, может, я ошибаюсь, но мне жалко этого Дрона. Очень жалко.

Он замолчал и после паузы добавил:
– Или я совсем не разбираюсь в людях.

Провожая меня, отец Филипп перекрестил автомобиль, а потом долго ещё стоял и смотрел мне вслед. Я представил, как мой друг нахлёстывает Дрона по щекам и кричит: «Покайся, негодяй!» Смешно. Честное слово, смешнее не придумаешь.

Нет, батюшка дорогой, прости, не верю. Не ударил бы ты его, и никого ты не ударишь. Убивать станут – руки не подымешь.

Вспомнил, как отец Филипп на кладбище к Дрону ездил, вся картинка тут же немедленно перед глазами и нарисовалась. Седой, полнеющий, небольшого роста, в заштопанном подряснике – память о неудачном падении с велосипеда:
– Дрон, голубчик, прости меня… Прости Христа ради. Знаю, плохо тебе сейчас и очень страшно. Моя это вина, Дрон! Всё покайся да покайся, а как человека ни разу тебя не пожалел. Иначе ты бы обязательно пришёл. Просил вот о тебе как об Александре, а ты, оказывается, Андрей. Но ты не думай, Дрон, мы своих не бросаем, я и по смерти о тебе молиться стану. Тем более что имя твоё мне теперь известно.

Священник
Александр ДЬЯЧЕНКО
Фото: Fotolia/PhotoXPress.ru   

Опубликовано в №47, декабрь 2014 года