Царь славы посетил мой дом
31.12.2014 00:53
Рассказы сельского батюшки

Царь славы посетил мой домПроводив матушку до железнодорожной станции, я отправился по своим делам, а возвращаясь домой, решил по пути заехать в кафе. Припарковался у входа, закрываю автомобиль и краем глаза замечаю знакомую женскую фигурку. Про себя отмечаю: я знаю эту женщину. Пытаюсь вспомнить её имя или хотя бы припомнить обстоятельства нашего знакомства – не получается. Очень уж широк круг общения у священника.

Возле раздаточной стойки, кроме моей знакомой, никого. Да и пожелай бы я затеряться, не получится: на мне подрясник и крест.
– Отец Александр! Как я рада вас видеть!

Голос. Я узнал её по голосу. Он у нас практически не меняется.
– Светлана! Или Клара? Как лучше?
– Наверное, вам всё-таки привычнее Светлана, – улыбается моя знакомая. Вот и улыбка та же.

Последний раз мы виделись много лет назад. Светлана по национальности немка. В шестнадцать вышла замуж, муж тоже немец, разошлись. Не помню, по какой причине, но их единственный сыночек Олежка остался с отцом. Когда бывший муж с их мальчиком и новой женой решили эмигрировать в Германию, она не стала чинить препятствий и дала согласие на переезд сына. Время тогда у нас было трудное, даже продукты распределялись по карточкам. Пускай не у неё самой, так хотя бы у Олежки там, в Германии, появится надежда на светлое сытое будущее. В обмен бывший муж обещал не мешать её общению с сыном.

Конечно, ей хотелось побывать в Германии, увидаться с сыночком, прижать его к груди. Не сложилось. А поначалу она писала ему письма, такие маленькие записочки на русском языке, и отправляла на адрес бывшей свекрови. Та тоже переехала в Германию, жила отдельно и воспитывала внука Олежку.

Мальчик подрастал, учился в немецкой школе и по-немецки говорил даже лучше, чем по-русски. Светлана тоже бросилась учить немецкий язык. Во время редких телефонных разговоров кричала сыну в трубку фразы, как она считала, на чистом немецком, мальчик отвечал, но она мало что понимала. На самом деле ей просто хотелось услышать его голос.

Чтобы подросток не чувствовал себя иным среди немцев отец решил сменить сыну имя. Так Олежка превратился в Отто. Тогда и Светлана сменила имя – правда, ей в этом отношении было много легче, ведь Клара на немецком и есть Светлана.

– Пускай, может, так ему будет проще меня воспринимать.

Мы со Светланой познакомились как раз в те дни, когда она собиралась получать новый паспорт на имя Клары. Кстати, Светлана познакомила меня и со своим вторым мужем, Анатолием Георгиевичем, немолодым представительным мужчиной. Помню, я и ему предложил сменить имя. Он поддержал шутку и посмотрел на меня с интересом:
– Если не секрет, то на какое?
– Никаких секретов. Разумеется, на Карла. Помните: «Карл у Клары украл кораллы».
Анатолий Георгиевич захлопал в ладоши:
– Да-да, останется только приобрести кларнет!

Я попросил себе кофе, Клара взяла полноценный обед, и мы устроились за столиком возле окна. Пообщавшись несколько минут, как и прежде, перешли на более привычное «ты».

– Как-то странно. Не в Москве живём, населения три человека. Столько лет прошло, а мы даже случайно ни разу не пересеклись.
– Я вспоминал тебя. Как поживаешь, Клара? Как твой… э-э-э…
– Мой Карл? Если ты имеешь в виду Анатолия Георгиевича, – подсказала она. – Мы расстались. Очень трудно жить с пьющим человеком.
– А Отто? Как сложилась его жизнь? Ему, наверное, уже лет тридцать пять?
– Верно, тридцать пять. Он пошёл по финансовой части, разбогател, весьма успешен. В этом году немецкие финансисты присудили ему какую-то очень престижную премию в их среде. Ещё он принял крещение – правда, у католиков, но всё-таки. Его достижения, с одной стороны, меня как мать, безусловно, радуют. А с другой, пугают.
– А что тебя пугает?
– Последние год-два он отдалился от всех близких, от отца и даже от воспитавшей его любимой бабушки. По собственному проекту построил огромный дом и поселился в нём вдвоём с молоденькой девушкой. Бабушка, оставшись одна, не выдержала одиночества и написала ему: «Сынок, не найдётся ли в твоём большом новом доме хотя бы одна самая маленькая комнатка для твоей бабушки?» Он ответил: «Бабушка, если хочешь, я куплю тебе дом где-нибудь недалеко от моего, но жить вместе мы уже никогда не будем».

– С тобой он поддерживает отношения?
– Нет, мы давно уже не общаемся. Однажды он попросил меня больше не звонить.
– Думаю, всё-таки есть надежда, не случайно же человек крестился.
– Не случайно. Просто там в деловых кругах больше доверия тем, кто принадлежит церкви.
– Ты живёшь по старому адресу?
– Нет, снимаю крошечную квартирку недалеко от храма. Работать езжу в Москву, – она назвала известную психиатрическую клинику, – и учусь в институте на психолога. Не улыбайся. Думаешь – вот, с ума сошла старая бабка. Ничего подобного, мне нравится изучать современную психологию, читать работы Фрейда и Юнга.

– Почему ты никогда не пыталась приобрести собственное жильё?
– Зачем? Мне некому его завещать. И потом, – смотрю, как она ломает вилкой котлету, ломает и не ест, – скажу только тебе, я больна. Очень. Но, – она пытается улыбнуться, – не унываю. Всё время провожу в клинике или институте. Мне некогда унывать и думать о болячках. Порой так устанешь, возвращаешься домой и мечтаешь только об одном – спрятаться от всего мира в своей маленькой уютной комнатке, упасть на любимый диван и спать, спать, спать. Не жалей меня, чувство одиночества мне незнакомо.
Я обратил внимание. Мы проговорили около часа, за всё это время она ни разу не прикоснулась к еде.

Незадолго до нашей встречи с Кларой ко мне обратилась женщина. Она приехала откуда-то издалека и попросила её выслушать. В это время в храм заглянула наша повариха и позвала всех на обед. Я повёл эту женщину в трапезную.

Нам налили по тарелке первого, я ел, а она рассказывала мне о своём одиночестве. И тоже, как и Клара, ни разу не прикоснулась к пище. Хотя ложку из руки не выпускала, всё помешивая и помешивая борщ. Подносила ложку к губам, дула на неё, словно боялась обжечься, и снова опускала в тарелку.

Одиночество чужого человека буднично и незаметно. Это уж если слишком пристально всматриваться ему в глаза, может, что-то и увидишь или почувствуешь в его голосе, походке. До тех пор, пока сам не откроется. Впрочем, какое тебе дело до него? А он и не идёт ко всем, он идёт в храм. Есть надежда, что там его выслушают.

– Кстати, Клара, ты никогда не задумывалась, почему осенью, когда улетают перелётные птицы, какая-то из них обязательно остаётся? Даже специалисты недоумевают: здоровая сильная птица записывает себя в разряд обречённых.

Клара в недоумении:
– Я же не орнитолог, а только психолог.
– Я и спрашиваю тебя как психолога.

Она пожимает плечами:
– А батюшка знает?

Наступает моё время улыбаться:
– Конечно. Батюшки знают всё. Представь себе. Вот соловей. Наступает месяц май, он устраивается где-нибудь на веточке и зовёт подругу. Это мы думаем, что птичка поёт, а на самом деле он ждёт её и предлагает свою любовь. Она не приходит. Он зовёт ночами напролёт, её нет. Его время на исходе, у других в гнёздах вот-вот появятся птенцы, а её нет. В отчаянии он продолжает ещё на что-то надеяться, а потом умолкает. Он остался один.

Когда наступает время лететь и перелётные птицы собираются в стаи, даже в окружении множества себе подобных он только ещё острее ощущает своё одиночество. И тогда он отказывается лететь, оставаясь на верную погибель. Это такой его молчаливый протест против нелюбви.

– Красиво. А как на самом деле?
– Не знаю. Мне почему-то кажется, что причина именно в этом. Ещё я думаю, что неслучайно спустя столько лет именно сегодня мы встретились с тобой и сидим здесь за столиком этого придорожного кафе.

Клара согласно кивнула головой.
– Тогда я специально для тебя расскажу одну небольшую историю.

Мои истории обычно начинаются со слов «после службы ко мне подошла одна женщина», но в тот воскресный день ко мне подошёл мужчина.

Мы только что отслужили литургию, я произнёс обычную воскресную проповедь и после службы, находясь под впечатлением, мысленно всё возвращался и возвращался к ней.

Помню, я говорил о том, что человек, приходя к вере, избирает Христа своим Царём и начинает жить по законам Царства Небесного. Ещё здесь, на земле, мы становимся гражданами Неба, а когда покидаем этот временный мир, то наше небесное гражданство продолжается в вечности. Господь и в вечности остаётся нашим Государем. Таково отличие земного гражданства от Небесного.

Во многих иконостасах можно увидеть Христа, восседающего на троне. Порой Его изображают подлинно как Царя Славы, в короне и царских одеждах. А по четырём сторонам рисуют льва, тельца, орла и ангела – древние символы четырёх евангелистов.

Мужчина обратился ко мне и прервал ход мыслей. Я его рассмотрел. Самый заурядный, лет сорока пяти, круглое лицо, в очках. Почему-то, сам не понимаю, ощутил к нему симпатию. Срывающимся, готовым в любую минуту заплакать, голосом он сообщил, что в это самое время уходит из жизни его тёща. Никогда прежде я не видел зятя, который так переживал бы за свою тёщу.

– Она очень хороший человек, батюшка. Хотелось бы проводить её по-христиански.
– Хорошо, давайте сейчас же и поедем.

Мы ехали в одну из деревень, что приписаны к нашему приходу, а мой спутник рассказывал, что с женой, дочерью этой самой старушки, они ещё в советские годы перебрались в Латвию.

– Мы хотели забрать её к себе в Ригу, но она наотрез отказалась. Сказала, что не хочет лежать в чужой земле. У неё здесь на деревенском кладбище сын похоронен. Умер ударом. Вёл машину, почувствовал себя плохо, съехал на обочину – и всё. Сорок шесть лет.

Бабушка наша москвичка, жила на проспекте Вернадского, в квартире, которую сама и заработала. Сын с женой и дочерью жили вместе с ней. После кончины сына мама постаралась сделать всё, чтобы внучка хотя бы в материальном плане не чувствовала себя обездоленной. Оставила невестку в своей московской квартире, а сама всё чаще уезжала сюда, на дачу, в деревню. Утеплила дом и практически переселилась в сельскую местность, хотя на работу продолжала ездить в столицу. Не хотела мешать – мало ли, невестка вполне ещё могла выйти замуж, а комнат всего две. О внучке беспокоилась.

Мы с женой на мамину жилплощадь не претендовали – зачем? Не на улице живём.

Поначалу внучка, как раньше, приезжала в деревню к бабушке, но, став старше, сильно изменилась и больше её не навещала.

Я видел эту девочку, разговаривал с ней. Не знаю, почему наши дети всё чаще становятся именно такими, не знаю. Кажется, будто осколки от разбитого волшебного зеркала из сказки Андерсена всё ещё носятся в воздухе. Время, наверное, сейчас такое. Вроде всё есть, а чего-то не хватает и хочется ещё. А чего хочется? Спроси – не ответят. И от этой неопределённости злятся всё больше и больше.

Выйдя на пенсию, бабушка завела козочек, потом ещё и кур. Молока надоит, а всего ей самой не выпить, вот и пойдёт по деревне людям раздавать. Без всяких денег. И яйца раздавала. Её многие здесь считали блаженной – из-за того что москвичка, а живёт в деревне, и ещё за то, что денег не берёт.

Она много лет жила одна, каждый год мы старались её навещать. Летом из Риги отправляли сюда дочку, хотя бы на месячишко. Войдя в возраст, из деревни тёща никуда не выезжала: куры, козочки – на кого оставишь? В столицу разве что только за пенсией наведается – и назад. Москвичи, невестка с дочерью, иногда справлялись, жива ещё старуха или нет, но не более.

В прошлом году бабушка заболела, но в больницу не пошла и никому не жаловалась. Почувствовала что силы её оставляют, отдала козочек другой хозяйке, а кур так и не порушила. Нас она вызвала, когда слегла окончательно.

Мы приехали, а она уже вся жёлтая. Повезли бабушку в больницу, сюда, к вам в посёлок. Там её паспорт с московской пропиской увидели и велели ехать в столицу, по месту жительства. Предупредили: больше её нигде не примут. Нужно возвращаться в Москву.

К дому на проспекте Вернадского мы домчали достаточно быстро. Подхожу к домофону, набрал номер квартиры. Отозвалась внучка. Стала расспрашивать, кто, зачем и почему. Тогда я объяснил ситуацию, что нам и нужно-то всего вызвать «скорую помощь» по адресу прописки и отвезти бабушку в больницу.

– А что с ней?
– Толком не знаю, она вся жёлтая и не встаёт с постели.
– Ого! Жёлтая? Может, она у вас какая-нибудь заразная? Нет, я не открою.
– Дочка, это же твоя бабушка! Вы с мамой живёте в её квартире! Будьте же людьми.
– Я сказала, не открою, значит, не открою! Уезжайте, а то милицию вызову.

Что делать? Слышал, что «скорую помощь» можно вызвать на пост ГАИ, но стационарных пунктов рядом не видно. Звоню на номер «скорой»:

– Помогите, такая вот ситуация. Не знаем, что делать.
– Подъезжайте к любой автозаправке и вызывайте. Мы приедем.

В больнице маму посмотрели, отвели нас в сторонку и сказали:
– У неё запущенная онкология, и жить ей осталось всего ничего. Так что везите бабушку домой и готовьтесь.

Когда мы приехали в дом бабушки Лиды, я увидел на стене несколько старинных икон, а на комоде под ними – Библию и молитвослов. Больная находилась в сознании и обрадовалась, увидев батюшку. Она поняла, зачем к ней пришёл священник, и сразу принялась каяться. Я давно не видел, чтобы человек так плакал о своих грехах. И никакого осуждения.

Причастившись, Лидия подозвала дочь, показала ей на одну из икон и сказала:
– Отдайте её батюшке. Сейчас же снимите со стены, заверните и отдайте.

Я сторонник того, чтобы старинные иконы оставались в семье, попытался возражать, но отозвался зять, тот, что вёз меня в Авдеевку:
– Батюшка, не отказывайтесь. Всё равно через границу мы их не провезём.

Вернувшись к себе домой, я развернул наволочку, в которую завернули икону, и внимательно её рассмотрел.

Передо мной на троне, с атрибутами царской власти в руках и с короной на голове, восседал Сам Царь Славы в окружении четырёх известных библейских символов.

Я стоял в молчании и долго смотрел на образ. Бог посетил мой дом.

Бабушку похоронили, родные уехали в Латвию, а мне осталось молиться о человеке, которого я видел всего один раз, – женщине, которая так мудро заставила меня помнить о ней.

Клара молчит.

– Наверно, ты думаешь, зачем я рассказал эту историю… И какое она имеет отношение к тебе? Я и тебе предлагаю забросить свой камень вперёд лет на тридцать.

– Как ты себе это представляешь? Я практически нищая, у меня нет даже собственного угла…

– Попроси сына о помощи. Пусть он оплатит твоё лечение в Германии.

– Зачем? Я не собираюсь никого ни о чём просить! Да и вряд ли это уже имеет смысл… И ещё я боюсь. Наверняка он… откажет.

– Пускай. Ты же любишь его и продолжаешь о нём молиться. Не смотри, что сегодня у него сердце словно кусочек льда. Может, это и не его вина. Не факт, что лет через тридцать в нём не шевельнётся спасительная мысль: а кто я, зачем прожил жизнь, что и кому сделал доброго? Представляешь, он ужаснётся: я даже от матери в самую для неё трудную минуту отвернулся. Он вспомнит тебя, ту, какой ты была перед эмиграцией, когда он семилетним мальчиком видел тебя в последний раз. Вспомнит твои руки, слова, что ты ему тогда говорила. Он станет старым и седым, а ты так и останешься в его памяти юной девочкой. Кто знает, может, он вспомнит и заплачет. Дай ему этот шанс.

Прощаясь, я оставил ей визитку. Не знаю, позвонит она мне когда-нибудь или нет, хотя это и неважно. Если будет нужно, мы с ней обязательно встретимся.

Священник
Александр ДЬЯЧЕНКО
Фото: Fotolia/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №51, декабрь 2014 года