СВЕЖИЙ НОМЕР ТОЛЬКО В МОЕЙ СЕМЬЕ Небо и земля Нет, мне ещё не пора уходить
Нет, мне ещё не пора уходить
03.03.2015 16:40
Врачи были уверены, что больше мы с ней не увидимся

Нет, мне ещё не пора уходитьЯ увидел птичку-трясогузку на самом краю обрыва и подумал: чья-то душа! Подошёл поближе и понял, чья: по кромке километровой пропасти тускло поблёскивали на осеннем солнце металлические таблички с именами погибших альпинистов. Здесь же во множестве – вбитые в скалу металлические блок-ролики и скальные крючья. Я невольно отступил от края бездны, вспомнились слова покойного друга Мишки, спасателя и профессионального альпиниста: «Память ребят надо чтить, но эти таблички… Они сами по себе убивают. У них такая энергетика, от них невозможно отвлечься, даже работая на отвесной стене».

Тогда мы сидели с Мишкой в крымско-татарском кафе, каждый столик которого находился внутри отдельной беседки, подвешенной над лесистым склоном, ниспадающем до самого моря. Было так тихо, что слышался звон чайной ложечки о стакан в отдалённой беседке. Я спросил приятеля, отчего именно в Крыму гибнет так много профессиональных скалолазов, и услышал в ответ: «Горы не прощают снисходительного к ним отношения. Парень взошёл на десяток пятитысячников и два восьмитысячника, а тут подумаешь – приехал в Крым!»

А через год Мишка вот так же и погиб на тысячеметровом Форосском канте: взошёл, отстегнулся и присел на краешке обрыва спиной к пропасти. Расслабился и… То ли тяжёлый рюкзак перевесил, то ли от перепада давления закружилась голова.

Я посмотрел вниз и невольно отступил от края пропасти. Душа альпиниста в образе трясогузки, доверчиво застывшая на соседнем уступе, вспорхнула и улетела.

В ту осень мне поручили написать книгу по истории известного медицинского учреждения. Я опрометчиво согласился, но дело оказалось безнадёжным: никаких документов, кроме пресных юбилейных докладов и скупых архивных справок, в моём распоряжении не оказалось. Очевидцы событий выдавали в лучшем случае «мозаику», из которой невозможно было возродить былые «витражи». Отчаявшись, я позвонил директору, чтобы отказаться от безнадёжного проекта, и услышал в ответ: «А ты бы встретился с бабой Катей».

Девяностолетняя «профессорша» слыла в медицинском мире ходячим музейным экспонатом. Она закрывала глаза, откидываясь до упора в глубоком кресле-качалке, и начинала говорить. Нет, даже не говорить, а диктовать: даты и даже часы прославивших институт уникальных операций, номера приказов и директив, названия монографий, конференций и конгрессов. А ещё люди… Знаменитый профессор N, каким он был в науке? А в быту? А что-нибудь особенное, личное?

– Личное? – улыбалась она. – Личное – пожалуйста! У этого N были очень красивые ноги.

Я поперхнулся кофе: согласитесь, не каждый день можно услышать подобное от старушки-профессора, разменявшей десятый десяток.

Да, о кофе! Ежедневно, беседуя со мной по четыре-пять часов, она выпивала пять чашек крепчайшей арабики.

– Можно и рюмочку, – однажды сказала она. – В конце рабочей недели я себе позволяю.

«Откуда такая закалка?» – думал я, не решаясь спросить вслух. И вскоре получил ответ, просматривая её фотоальбомы: стройная «баба Катя» в тёмных очках и с апельштоком в руке улыбалась фотографу на фоне заснеженных горных хребтов.

– Пик Ленина, Пик Коммунизма, Казбек, Эльбрус – вот этими самыми ноженьками, – улыбнулась профессор, польщённая моим искренним изумлением. – Вот этими самыми, Володенька… Кстати, у профессора N действительно были очень красивые ноги!

У альпинистов свой удивительный сленг. Например, «полочка» – выступ скалы, на котором можно передохнуть, «перила» – верёвка, «ломиться» – идти вверх, «падать» – идти вниз, «сыпуха» – склон из подвижных камней, по себе знаю, сползал на сыпухе в пропасть, родинку на боку ободрал. «Поджопник» – представьте себе, коврик, который подкладывают, чтобы не застудиться.

И ещё «живые камни» – это такие, за которые доверчиво хватаешься, чтобы подтянуться, удержаться, а вместо этого камнем летишь вниз. В горах «живые камни» просто лежат и ждут руки неосторожного человека.

Я нисколечко не альпинист, но у каждого художника, у каждого поэта непременно должна быть своя Скалолазка: «Рассмеялась ты и взяла с собой!» Аллочка взяла меня с собой в горы – на тот самый Форосский кант третьей категории сложности, но не на всю стену, а «до первой полочки», чтобы прочувствовал. Конечно же, восхождению предшествовал инструктаж, работа «на земле» с репшнурами, петлями, карабинами, фиксаторами и оттяжками, отработка подъёма вслед за ведущим. На тренировке жутко хотелось проказничать, я стал снизу поддерживать Аллочку за великолепную спортивную попу. В ответ подружка обожгла меня уничтожающим взглядом: «Внизу – пожалуйста, а на стене такое исключено!»

«Ломиться» мне позволили всего лишь метров на десять с весьма «положительным градусом», но и это впечатлило. «На полочке» я долго переводил дух, проказничать больше не хотелось. Задувал осенний ветерок, довольно ласковый, но казалось, что и он в любой момент способен сдуть меня вниз.

Мысли о предстоящем спуске вызывали вакуум под ложечкой. К тому же к нам на «полочку» опять (!) прилетела трясогузка. Неужели и вправду чья-то душа? А то, что спуск во много раз страшнее подъёма, я прочувствовал сам. И это на «детской» дистанции, при «положительном градусе»!

Потом мы долго валялись на траве, разглядывая перистые облака.
– Во-о-в-а-а! – иронично позвала меня Аллочка. – Слышь, Вов, а почему ты ко мне не пристаёшь?

Вслед за этим мы стали громко и долго смеяться. И только потом у меня под ложечкой рассосался вакуум.

Форосский кант – удивительное место. Километровый вертикальный обрыв венчает пологое альпийское плато, где пахнет полынью, кроваво-густо алеет кизил, шиповник, растёт даже дикая груша.

В тот день море внизу напоминало мыслящий Солярис, и ящерка, застывшая на обрыве, нисколько не смущалась нашим присутствием.

Насмотревшись вниз, я решился сорвать дикую грушу. Удивительно, но на вкус дичка напомнила плоды кладбищенского дерева. И тут же на соседнее деревце присела птичка-трясогузка. И всё это время, вплоть до самого спуска вниз, меня не покидало ощущение соприкосновения с душами погибших альпинистов.

С тех пор меня снова и снова тянет на Форосский кант.

Незадолго до Нового года профессор «баба Катя» попала в больницу.
– Кранты старушке! – со знанием дела сказал мне знакомый нейрохирург. – Аневризма в мозгу, и в таком месте, что не позавидуешь.

Я навестил её 26 декабря, за день до операции, на которую она, к удивлению хирургов, согласилась.
– Выздоравливайте! – неуверенно пожелал я, прощаясь с профессором-альпинисткой.

Сухие пальцы, обтянутые пергаментной кожей, медленно ускользали из моей руки. За окном падал депрессивно-мохнатый снег. И вдруг она улыбнулась:
– Мне ещё не пора… Мы ещё одну книгу напишем с вами, я уже знаю о чём. С наступающим вас, Володенька! Приходите!

Хирурги были уверены, что мы придём на её похороны. Но в первых числах марта «баба Катя» вновь появилась в своём кабинете. И опять мы пили крепкую арабику и обсуждали новую книгу.

Теперь мне кажется, что она выжила потому, что до сих пор находится «в связке». Хватит ли моих скальных крючьев, блок-роликов и репшнуров до десятого десятка лет земной жизни?

…Питерскими ночами мне часто снится Форосский кант, запах полыни и вкус дикой груши, напоминающий кладбищенские плоды из города моего детства. Синее море глубоко внизу рябит вперемешку со штилевыми пятнами. Библейский свет освещает морскую поверхность сквозь дыры в мелко-кучевых облаках. И неизменная трясогузка на самом краю стихий из неба, камня и воды мне тоже снится и снится.

Владимир ГУД,
Санкт-Петербург
Фото: Fotolia/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №08, март 2015 года