СВЕЖИЙ НОМЕР ТОЛЬКО В МОЕЙ СЕМЬЕ Небо и земля Сейчас время над нами не властно
Сейчас время над нами не властно
21.04.2015 15:27
Рассказы сельского батюшки

Сейчас время над нами не властноВсякий раз, когда собираешься в Гродно навестить родителей, в душе невольно появляется чувство какого-то ожидания, интриги. И что это за интрига – по большому счёту неважно. Возможно, это будет случайная встреча или разговоры с попутчиками по вагону. Всегда ждёшь чего-то нового, интересного. И думаешь: вот увижу, как изменились знакомые с детства улочки, а если вдруг повезёт, то пообщаюсь с кем-нибудь из старых друзей.

Выходишь из поезда, идёшь по залитым утренним солнцем улицам. Впереди у тебя только четыре дня, и хочется много где побывать, посмотреть, послушать, но понимаешь, что денёчки на родине промчатся очень быстро и тебе не удастся выполнить даже десятую часть от задуманного.

Неуловимая это вещь – время. Только что приехал в свой город, а не успеешь оглянуться – и уже придётся возвращаться назад. Вот всегда так, можешь даже по часам следить за тем, как испаряются отпущенные тебе несколько деньков. Люди разного возраста относятся ко времени по-своему. В детстве нам очень хочется поскорее стать взрослыми, а время тянется медленно-медленно. Но вот, наконец, мы вырастаем и уже никуда не торопимся, а время, словно нарочно, разгоняется всё быстрее. Оно уже не идёт и даже не бежит, оно летит, и ты летишь вместе с ним. Сначала это пугает, и ты с ужасом фиксируешь каждый прожитый год, а поздравления с очередным днём рождения воспринимаешь как издёвку. А потом смиряешься и перестаёшь обращать на время всякое внимание.

Но Гродно – это город, где немедленно забываешь о возрасте. И неслучайно. У нас в России, и, наверное, не только в России, там, где сегодня находится магазин, – завтра, вполне возможно, будет работать парикмахерская, или наоборот. Начнёшь вспоминать, что и где открылось за последние годы, как менялись арендаторы, так пальцев не хватит всех посчитать.

В Гродно всё совсем не так.

Я уже тридцать лет как уехал из родного города, но стоит вернуться – и можно ходить по его улицам с закрытыми глазами. Всё на привычных местах. Магазины остаются магазинами, не меняются даже названия. Если в этом подвальчике тридцать лет назад торговали книжками, так будьте уверены, сегодня там продолжают торговать всё той же продукцией, меняется только ассортимент.

Идёшь по улице – ага, вон твоя школа, а рядом знакомая столовка, так и хочется по привычке за мороженым заскочить, оно здесь какое-то особенное. В этом году специально зашёл на почту. Когда-то здесь на втором этаже, прямо над почтой, жил мой друг. Просто я недавно побывал там во сне и даже запомнил, какой у них интерьер. Друга уже нет, а интерьер вроде всё тот же.

Иду дальше, по правую руку – старинный францисканский монастырь. В своё время мы с пацанами забирались сюда на хоры смотреть орган. Решил зайти – когда ещё представится такая возможность? Захожу тихонечко, чтобы не шуметь. В храме идёт отпевание и одновременно служится литургия. В этот момент пан ксёндз стал произносить проповедь. Я прошёл вперёд, сел на лавку и прислушался. С удивлением отметил: ого, я ещё прилично помню польский.
Перед алтарём на возвышении стоит закрытый гроб, над ним два перекрещённых чёрных флага. Чья-то окончившаяся земная жизнь. Снова вспомнился сон. В этом году, как раз перед большой родительской, снится мне, будто я умер. Вот так, внезапно. Душа покидает тело, и приходит осознание, что всё, не увидеть тебе больше тех, кого любишь; что уходишь, не успев ни с кем попрощаться, никому ничего не сказав.

Помню, как всё внутри наполнилось горькой тоскою, и от этого чувства во сне я заплакал. Потом снова мысль: ну правильно, вот ты сейчас умрёшь, а кому служить? Всё же родительская, народу соберётся… Проснулся и поблагодарил Бога, что это только сон. Но с тех пор всякий раз, как отпеваю, вспоминаю пережитое во сне и молюсь с сопереживанием.

Иду по городу моей первой любви. Вокруг знакомые до боли места. Начало лета, распустились цветы, и красивые молодые пары прогуливаются за ручку.

Так и ждёшь, что сейчас из-за угла вон того дома тебе навстречу выйдет та, из-за которой ты в далёкой мальчишеской жизни потерял сон и аппетит. Интересно, о чём бы мы стали говорить?

Вечером всё в том же лирическом настроении возвращаюсь домой. Подхожу к подъезду родителей и вдруг слышу откуда-то сверху:
– Эй!

Сначала я не понял, кто меня зовёт, и вообще – меня ли. Но посмотрев вверх, увидел на пятом, самом последнем этаже маленькую девочку. Она стояла на балконе и махала мне ручонкой:
– Эй, дедушка, здравствуй!

Я тоже помахал ей в ответ:
– Здравствуй, маленькая ласточка!

Потом услышал голос взрослого человека, наверное, мамы:
– Доча, с кем ты там разговариваешь?
– Мамочка, там внизу на улице дедушка. Он такой ста-аренький, се-еденький. Жа-алко дедушку.

Древняя мудрость: устами младенца глаголет истина. И всё тут же встало на свои места. Вместо увлекающегося молодого человека я снова увидел себя таким, какой есть на самом деле. И стало стыдно, что позволил себе забыться и даже поглядывать в сторону молодых девчонок. Спасибо тебе, маленький ангел с небес, вернувший меня на землю.

…Когда снова садишься в вагон поезда, везущего обратно, почему-то уже не испытываешь никакой интриги, хотя твои попутчики могут оказаться очень интересными собеседниками. Обратная дорога известна и неизменна. Всё в ней буднично и просто, нет ожидания сказки, есть только одно желание – скорее бы домой.

Перед глазами снова картинки из увиденного: город моей юности, наполненный светом и тишиной. И снова, уже в который раз, в ушах звучат слова той малышки: «Жа-а-алко дедушку». Нет, маленькая, не нужно меня жалеть, ведь я прожил свою жизнь и получил драгоценный опыт добра и зла, который навсегда останется со мною. А время – да, оно неумолимо, и ничего с этим не поделаешь. Таков закон, ты пришла, а я должен уйти и освободить тебе место на земле.

Утром пересекли границу, и на мобильник посыпались сообщения. В одном из них прочитал: «Дорогой батюшка, вам надлежит такого-то числа прибыть для участия в ежегодном крестном ходу в Боголюбовский монастырь».

Вот это новость! Я никогда прежде не ходил в этом крестном ходу. В прошлом году от нас участвовал мой друг отец Виктор. Тот год был ещё жарче, а идти священникам приходится в полном облачении и в камилавках. Батюшка тогда заезжал к нам за голубыми одеждами, как всегда в приподнятом настроении, шутил, смеялся, а вернулся со сбитыми в кровь ногами, жалким и несчастным. Священническое облачение, из небесно-голубого ставшее серо-грязным, немедленно отправилось в стирку.

– Батя, невозможно идти по такой жаре. А ещё эта пыль от автомобилей… Ты постоянно вынужден ею дышать, а она садится тебе на руки, лицо, одежды. Просто пытка какая-то.

Прочитав сообщение и вспомнив слова своего друга, я испытал искушение: зачем мучиться на жаре? Стоит только сослаться на плохое самочувствие, всё равно проверять никто не станет. С другой стороны, ведь это благословение епископа, твоего духовного наставника и отца, призыв помолиться вместе с ним, тем более что и он во время хода также будет идти по раскалённому асфальту, а одежд на нём ещё больше, чем на простом священнике.

…Крестный ход начинался вечером, но солнце всё ещё немилосердно палило. Прибывающее священство облачалось и по мере прибытия выстраивалось в две шеренги друг напротив друга. Навскидку нас съехалось человек семьдесят.

Пока мы стояли, постоянно подходили и подъезжали крестоходцы, у многих на груди по обычаю висели иконки. Чудотворный образ Пресвятой Богородицы Боголюбской, в честь которой и собирался крестный ход, находился здесь же, в колокольне под аркой. Рядом с ней виднелись казаки в синих мундирах и солдаты. Им предстояло, меняясь, нести икону до самого монастыря.

Отдельно от всех стояли несколько хоругвеносцев, правильнее их нужно было бы назвать знаменосцами, потому что в руках у них были не хоругви, а знамёна. На некоторых изображены иконы: Спаса, Спаса в Силах и Пресвятой Богородицы. Потрясающей красоты огромные полотнища, каждое из которых нёс один человек.

А люди всё подходили и подходили.

Наконец, в назначенное время из храма, помолившись, вышли владыки в сопровождении архимандритов и митрофорных протоиереев. По стечению обстоятельств я оказался совсем рядом с ними. Правящий архиерей подаёт возглас, и, словно звук фанфары, раздаётся подхватываемое сотнями голосов: «Слава Тебе, Бо-о-о-же наш, сла-а-а-ва Тебе!» Это призыв к движению, и, перекрестившись, мы трогаемся в путь.

Поначалу, когда только отправились, узнавая, приветствовали друг друга:
– Батюшка, благословите!
– Отче, прошу молитв!

Но приветствия и сторонние разговоры скоро умолкли, и мы пошли молча. Сразу же за нами в колонне двигался большой сводный хор, состоящий из нескольких клиросов, а уже за певчими – и остальной народ. Людям не слышно, что поёт хор, поэтому они самостоятельно распевают краткие молитвы и припевы, кто-то читает акафист Пресвятой.

Идём. Очень жарко, пот из-под камилавки заливает лицо. Рядом с нами проезжают многочисленные автомобили, люди, часто голые по пояс, открывают окна и снимают крестный ход на мобильные телефоны. Из машин доносится громкая ритмичная музыка, в каждом окне она своя. Музыка всякий раз диссонансом вторгается в сознание, но ты идёшь, молясь краткой молитвой, и музыкальный шум остаётся где-то там, снаружи, и потом мелодии не липнут, как обычно, а исчезают вслед за автомобилями. Справа, рядом с нами, по обочине дороги люди почти бегут. Казаки постоянно их отсекают и просят идти сзади духовенства, но многие всё равно возвращаются.

Передо мной идёт отец Иоанн, хороший молящийся священник. Смотрю на его тень, вижу, что батюшка что-то читает, скорее всего, молитвы из служебника, и жалею, что не догадался взять с собой хотя бы чётки. В воздухе промелькнул запах мёда, всего на секунду, но мой нос уловил этот запах. Значит, где-то рядом липы. Осматриваюсь вокруг – нет, лип не видно, одни тополя.

И вдруг рядом закричала женщина. Она кричала что-то бессвязное, указывая рукой в сторону чудотворного образа. В то же мгновение её крик поддержала другая, потом третья… Они кричали и хохотали одновременно.
– Знаю я вашего Христа, знаю!

В следующий момент отец Иоанн резко повернулся к одной из них и громко спросил:
– А меня знаешь?

Та уставилась на него злыми мутными глазами:
– Знаю тебя, ты Иван.

Батюшка обрадовался и, повернувшись ко мне, перекрестился:
– Знают, слава Богу, значит, не напрасно крест ношу!

Тогда я понял, о чём это он спрашивал бесноватую, и мне тоже захотелось задать ей тот же вопрос, но я не решился, боясь услышать в ответ что-нибудь наподобие: «А ты наш, наш, даже не сомневайся».

Останавливаемся, читаем Евангелие и следуем дальше. Во время остановки от раскалившегося асфальта нестерпимо разогревается подошва обуви, и ты невольно пританцовываешь.
Рядом, регулируя движение, идёт милиционер с рацией.

– Этого ещё нам не хватало, – поворачивается он ко мне с досадой, – впереди сбили мотоциклиста, сейчас будет пробка.

И действительно, скоро впереди замаячил хвост из множества стоявших автомобилей. И почему-то снова пахнуло мёдом, а потом ещё чем-то таким знакомым, но еле уловимым, немного напоминающим корицу, но только с горчинкой.
Мы выходим из города, спускаемся с горочки, а потом поднимаемся вверх. Мне хорошо видно тех, кто идёт впереди, многочисленные хоругви, передвижную звонницу, колонну священников.
– Посмотри назад – это отец Иоанн.

Оборачиваюсь и вижу владык, идущих в окружении огромных икон-знамён, а за ними – кажущееся бесконечным море людей. Оказывается, к нам присоединились крестоходцы, только что пришедшие из Киева, подошли паломники из Белоруссии и с юга России. Крестный ход, растянувшийся как минимум на километр, приближается к автомобильной пробке, сейчас мы остановимся. Но – о чудо! – машины двинулись вперёд, а мы вошли в Боголюбово.

Боголюбово – далеко не Владимир, хоть и находится совсем рядом. Мы движемся в сплошных клубах пыли, идти тяжело, каждый шаг даётся с большим трудом. Вдоль дороги, как и везде, выстраиваются любопытные, нас фотографируют, кто-то снимает на камеру.

Приближаемся к монастырю, и я чувствую, что вхожу в сплошной поток необыкновенного запаха, источник которого никак не могу определить. Батюшка, идущий за мной, тихо произносит:
– Отцы, миро.

И я немедленно вспоминаю, что именно так благоухали мощи преподобного Симеона Дайбабского Черногорского, именно этот запах стоял возле частиц мощей святых в Которском храме, а ещё в Александровском монастыре у раки преподобного Корнилия, у мощей преподобного Александра Свирского и много где ещё. Молитва тысяч людей, идущих по жаре или под дождём, по непролазной распутице или раскалённому асфальту, «пробивает» Небо, и Оно словно опускается на землю, а ты, находясь в колонне, переживаешь Его присутствие.

В этом-то и заключается тайна и притягательная сила крестных ходов. Если Бог благословит, на следующий год я уже не стану ждать приглашения.

Удивительное состояние, мы шли одновременно по Небу и по земле, в клубах пыли и потоке мира. В этот момент я отчётливо осознал, что мы вышли из времени, и сейчас оно над нами не властно, что секунды и минуты остались где-то там, за бортом, а в нашем настоящем всё совсем-совсем по-другому.

В самом монастыре нас встречали квасом с мягкими булками, вот где мы попили. Потом я бегал среди встречающих, собирая отцов, что поедут вместе со мной назад в одной машине. И всякий раз, пробегая по узкой дорожке, задевал подрясником бабушку схимницу, уж больно неудобно она расположилась. Останавливался, из вежливости просил у неё прощения и бежал дальше. И всякий раз она пыталась что-то сказать мне в ответ, но не успевала.

Наконец раз на десятый при моём появлении она привстала со стульчика и поймала мои руки своими старенькими ладошками.

– Батюшка, дорогой, не переживай ты так, я вовсе не обижаюсь, а ты всё извиняешься и извиняешься. Это вы меня простите, что всем мешаю.
И так по-доброму она на меня посмотрела.

…Поздно вечером я возвращался в одиночестве домой, а сам мысленно продолжал тот наш разговор с маленькой девочкой, стоявшей на балконе родительского дома.

– Ты знаешь, маленькая, а я ведь неправильно тебе сказал, что время неумолимо приближает нас к смерти. Нет, не к смерти оно приближает нас, а к Небу. Там исчезает власть часов, минут и секунд, и там никто не умирает. Мы несовершенны, а потому некое подобие времени существует для нас и в вечности, но только измеряется оно там чем-то совсем другим. Чем? Да вот, может, этими сменяющими друг друга запахами мёда и корицы с горчинкой и, должно быть, чем-то ещё, очень-очень важным.

Веду машину, а передо мной всплывает лицо только что встреченной мною старенькой бабушки-схимницы. И я, обрадовавшись внезапному открытию, восторженно кричу:
– Знаю, малышка! Ещё светом добрых и бесконечно любящих глаз.

Священник Александр ДЬЯЧЕНКО
Фото: Fotolia/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №15, апрель 2015 года