Блажь
30.05.2015 00:00
БлажьПрохладным летним утром, какое нередко бывает в июне, председатель колхоза «Рассвет» Алексей Николаевич Жеребятьев выехал из села Ближнее Козулино и направился в Калитвянку. Вчера он договорился встретиться с председателем соседнего колхоза Суровцевым и сейчас спешил. Спешил потому, что Суровцев был человек ненадёжный и мог куда-нибудь удрать, если Жеребятьев опоздает. Встреча Суровцеву была не нужна.

Дорога из села спускалась на Мартынов луг по пологому песчаному косогору, поросшему, как все песчаные земли, редкими травинками полыни и колючек.

Около маленькой, заросшей камышами и кугой речки председателю пришлось неожиданно остановиться. На поляне Захарьин Колька, которого не взяли весной в армию из-за болезни матери, пытался поймать лошадь, пасшуюся недалеко от дороги. Протянув вперёд руку с уздечкой и держа в другой кнут, Колька подходил к лошади, но та не подпускала его, не давалась.

– Колька! – крикнул председатель, открыв дверцу автомобиля. – Кто же подходит к коню с кнутом?

Колька оглянулся, не расслышал. Председатель выключил мотор.

– Кнут, говорю, брось! Дурья голова…

Колька бросил кнут и поймал лошадь.

Алексея Николаевича колхозники между собой называли Цыганом. Хотя на цыгана он никак не похож. Полный, даже несколько грузный, русоволосый, он был человеком что ни на есть русским.

Цыганом же председателя называли потому, что была у него одна страсть: до беспамятства любил лошадей. Возможно, и фамилия у него от этого – Жеребятьев…

Во многих колхозах лошадей перевели почти начисто. У Жеребятьева же их несколько десятков, и все сытые, ухоженные. Каждый день председатель осматривает их, следит, чтобы кормили как следует, не перегружали, не загнали. При школе он даже организовал конный клуб и теперь раз в году устраивает конные соревнования – бега.

Когда председательский «газик» сворачивает на луг, пасущиеся там кони поднимают головы, навострив уши, некоторое время рассматривают машину и, узнав, стремительно бегут к ней, потому что знают: в кармане председателя всегда есть для них угощение. Шумно сопя и толкая друг друга, они тычутся мокрыми губами в его ладони, лезут в карман пиджака…

Жеребятьев не лебезит с ними, не называет ласковыми именами, не треплет по загривкам, а обходится даже несколько грубовато, раздавая сахар, бьёт по храпу самую норовистую:
– Ах ты, бандитка, я же тебе уже дал!

Однако животные чувствуют его привязанность и платят тем же. Говорят, будто они номер его машины знают. Случалось, заезжал на луг чужой «газик», такой же пыльно-зелёный, сигналил, но лошади и ухом не вели.

Около правления колхоза всегда отирается Люська, лошадь-двухлетка, баловень всей конторы. Как хорошенькая девка, которая понимает, что она хорошенькая, Люська знает себе цену. Она для виду щиплет траву, на самом же деле ждёт подачек. По уже установившейся традиции каждый входящий и выходящий давал ей гостинец – булку, пряник, печенье. Если кто-нибудь забывал закрыть дверь, Люська сейчас же взбиралась по ступенькам и заходила в контору. Там поднимался переполох, экономист Галя била Люську папкой по морде, разворачивала и выпроваживала вон. А через некоторое время кто-нибудь снова забывал закрыть дверь, и картина повторялась…

Ранним утром, когда ещё каждая букашка и каждый лист досыпали последний сон, председатель выезжал верхом посмотреть поля и посевы. Конь осторожно ступал, глухо ударял копытами о пыльную землю, с листьев кукурузы срывались освежающие капли. На душе было покойно и благостно при мысли, что всё вокруг – и поле, и лес, и жаворонок, и конь, и он, председатель, – всё едино, всё в согласии и гармонии. Рёв мотора в такие минуты Жеребятьев воспринимал как что-то чуждое, инородное.

Давней мечтой председателя было завести рысаков орловской или русской породы. Одного, двух. На большее правление не согласится. Конечно, это блажь, рысаки в хозяйстве не нужны (Жеребятьев это понимал), но может же колхоз позволить себе если не роскошь, то некоторое излишество? Не последнее тратится… Если у колхозников через одного «Нива» и «Жигули», что в пересчёте на тягу – шестьдесят лошадей, то почему же колхоз не может купить рысака? Разве плохо в праздничный день жениха и невесту прокатить с бубенцами, встретить начальника, выиграть приз на колхозных бегах?

В прошлом году председатель был на Хреновском и Александровском заводах, но лошадь купить не пришлось. И не потому, что цены на них были баснословно высоки (председателя это не остановило бы), а потому, что колхозам их не продавали. Они шли на международные аукционы и на конные заводы Казахстана и Башкирии.

Неделю назад Жеребятьеву сообщили, что в Хреновом от аукциона остались две лошади. Председатель сейчас же выехал, но опоздал – одну лошадь уже продали, а вторая была с брачком: неправильно поставлены ноги, сырость и размёт в суставах. Брать её Жеребятьев не стал.

Два дня Алексей Николаевич прожил в Хреновом, походил по чистым, просторным конюшням, насмотрелся на стройных, тонконогих красавцев и заболел. Как же ему хотелось такого! Но кто купил вторую лошадь? Кто этот счастливчик? В конторе на этот счёт председатель не мог добиться толку. Чтоб не терять времени попусту, подарил секретарше духи, и та нашла концы.

Жеребятьев ахнул. Лошадь ушла не за тридевять земель, её купил сосед – председатель колхоза «Заря» Суровцев. Зачем она ему, для чего – не понять. Никакой склонности к лошадям у него не было, и эта покупка для такого захудалого колхоза выглядела более чем странной.

Жеребятьев помчался домой и на следующий же день поехал к Суровцеву. Село Калитвянка раскинулось по бугру у края леса. Раньше тут были отдельные хутора, разбросанные по косогору, потом они разрослись, слились воедино, и получилось село. Гордостью и общей радостью сельчан была водокачка. До революции в селе не хватало воды. Брали её из ключа и двух глубоких колодцев, которые летом часто пересыхали. Воду берегли как зеницу ока, одалживали друг у друга, продавали на ведро. О бане и речи не было, впору бы напоить скотину. Теперь же на каждом углу колонка.

Правление размещалось вместе с сельсоветом и сберкассой в новом, недавно отстроенном двухэтажном доме. Внутри довольно чисто, всё покрашено, всюду дорожки. В кабинете Суровцева чистота поддерживалась за счёт того, что планёрки с бригадирами проводились не здесь, а в старой конторе, больше похожей на обыкновенную деревенскую избу.

Суровцев был человек медлительный, с маху ничего не решал, во всём сомневался, всё взвешивал, над каждым пустяком задумывался, боялся прогадать, опасался, чтобы как-нибудь не получилось не по закону. Чрезмерная осторожность и нерешительность не мешали делу, колхоз постоянно сидел в отстающих, и Жеребятьеву не раз приходилось помогать соседу.

И вот сейчас Алексей Николаевич, не привыкший просить и быть в зависимости, ехал к Суровцеву на поклон, понимая, какую муку ему предстоит вытерпеть, выговаривая у этого нудного человека лошадь.

Когда Алексей Николаевич прибыл в Калитвянку, председателя на месте не оказалось, куда-то отлучился. Алексей Николаевич пошёл смотреть лошадь.

В конюшне с растрёпанной крышей, несмотря на распахнутые ворота, косо висевшие на петлях, было темно. Алексей Николаевич попросил Гришку, нескладного молодого парня, бросавшего во дворе через заляпанный забор навоз, вывести лошадь во двор.

Гришка помедлил – идти или не идти? Что это ещё за начальник? Однако воткнул вилы в землю и пошёл в конюшню. Минуту спустя, высоко подняв руку, он вывел за узду из темноты конюшни на залитый солнцем двор серого в яблоках коня. Конь не шёл, а словно плыл, высоко поднимая передние ноги, пружинисто пританцовывал, косил фиолетовым сверкающим глазом, взволнованно всхрапывал…

Отступая и пропуская коня, Жеребятьев неотрывно смотрел на него. Конь был что надо… Голова сухая, с подвижными нервными ноздрями, с широкими ганашами, шея красиво очерчена, ноги стройные, правильно поставленные.

Гришка раз-другой провёл лошадь по кругу. У Жеребятьева засосало под сердцем…

– Спасибо, Гриша, – упавшим голосов сказал он и пошёл в контору. Через минуту приехал Суровцев. Разговор вели в его кабинете.

Суровцев долго курил, придвинув к себе тяжёлую круглую хрустальную пепельницу, периодически сбивал в неё пепел, думал. Взвесив все «за» и «против», сказал:
– Алексей Николаевич, хоть ты мне и друг, и сосед, и я тебя уважаю, но не могу я продать тебе коня… Посуди сам; ездил бог знает куда, глаза людям мозолил, выпрашивал, магарычи ставил, купил наконец, а теперь – будь здоров! – продавай. Резон это?
Жеребятьев согласно кивал головой.

– Не резон, конечно. Но я же тебе за него рабочих лошадей дам – четыре, пять, сколько скажешь. А ты знаешь, какие они у меня…
– Знаю.

Алексей Николаевич беспокойно заёрзал на стуле, тронул Суровцева за рукав.

– Ну хорошо… Скажи тогда, что тебе надо. Малька дам – пруд зарыбить. Возьми коров. Корму у тебя до весны не хватит – дам. Сеялку, культиватор возьми. Бульдозера у тебя нет, в любой момент потребуется – дам.

Суровцев говорил неправду. Ни у кого он не выпрашивал и магарыча не ставил. Рысак достался ему по случаю. Брат его жены ходил на Хреновском заводе в начальниках и устроил его колхозу рысака по сходной цене, считая, что сделал этим родственнику презент. А Суровцев не знал, что с ним делать и куда его девать. Он и сам продал бы его по той же цене, но, увидев, с какой жадностью, с какой страстью, с какой мольбой в глазах хотел заполучить коня Жеребятьев, смекнул, что тут можно выжать из соседа побольше, чем сеялки и культиватор. Отвернувшись к окну, он долго думал, курил, пускал из волосатых ноздрей клубы дыма. Так же, не поворачивая головы, тихо сказал:
– «Ниву» дашь?
– Какую «Ниву»? Легковушку?
– Комбайн.

У Жеребятьева медленно округлялись глаза. Некоторое время он молчал, смотрел на председателя, не понимая, шутит он или говорит серьёзно.

– Да ты что, в самом деле? Сравнил коня с комбайном… Это же не моя собственность. Как я по бумагам проведу?
– Это твоё дело. Сам думай. Составь акт, спеши и продай как металлолом.
– Мои комбайны не спишешь. Есть техническая документация.
– Ну, а мне нет резона продавать коня…

Жеребятьев нёсся из Калитвянки не разбирая дороги, крутил руль так, словно хотел сорвать его с колонки, на рытвинах подпрыгивая, будто скакал на лошади, ударялся головой о тент, и всё повторял:
– Ах ты, барбос… «Ниву» ему… Ах ты, барбос!

Остаток дня Жеребятьев мотался по фермам, полевым станам, всюду находил неполадки, ругал на чём свет стоит доярок, телятниц, скотников, механизаторов, понимая, что делает это зря, но не имея сил удержать себя, всыпал и правому, и виноватому. Успокоился он только к вечеру. Перегорел. Остановив на бугре у края лесополосы машину, вышел из неё, расстегнул до пояса рубашку, подставил грудь прохладному вечернему воздуху и сказал вслух, обращаясь куда-то вдаль, к присмиревшим на заходе солнца полям и посевам:
– Всё – крест!

В последующие дни Алексей Николаевич с преувеличенной энергией занимался делами, был сдержан, постоянно внушал себе, что с лошадью покончено, что он не ребёнок, который плачет по некупленной игрушке. Он взрослый человек, председатель…
Временами ему казалось, что он поборол себя. На самом деле мысль о рысаке, как тайная заноза, продолжала сидеть у него где-то глубоко внутри, а временами, точно мышь, скреблась, давая о себе знать. Особенно по ночам. Только закроет глаза – вот он, серый в яблоках, шея как у лебедя.

– Чёрт бы его побрал, – бормотал председатель, переворачиваясь на другой бок и зарываясь головой в подушку.

Всё лето Алексей Николаевич был задумчив, молчалив, говорил с людьми ровно, не срывался, никого не наказывал, но и никогда не улыбался. В его характере и даже во внешности произошла какая-то перемена, которая бывает у людей, перенёсших тяжёлый недуг. Даже рядовые колхозники замечали, что с председателем «чтой-то делается». Одни говорили, что у него с женой нелады, другие – что он влетел в какую-то финансовую историю и что может быть суд, третьи шептали на ухо, что он купил под Ялтой двухэтажный дом и собирается туда переехать…

В конце лета Алексей Николаевич вызвал механика Черникова, работавшего на той должности без малого сорок лет, и спросил:
– Как у нас с ремонтом?

Механик ответил, что два трактора готовы, зерновые сеялки на подходе, для культиваторов ждут запасных частей.

– А «Нива»?
– На «Ниве» дело за аккумулятором.
– Надо её списать.
– Как списать? Зачем?
– А сколько можно с ней возиться? Неделю чиним, день работаем.
– Ничего подобного. Она без дела не стоит.
– Списать, говорю, надо! – в голосе председателя послышались нотки раздражения.

Углублять этот разговор Алексей Николаевич не стал и пожалел, что вообще его начал. Он отлично понимал, что механик никогда не пойдёт на списание комбайна, да и он, председатель, не позволит этого. Он никогда не сделает так, как некоторые: спишут исправный «Москвич», да сами же его и купят… Заговорил он об этом просто так… Перехлестнуло через край.

В свободное от работы время, ещё и ещё раз вспоминая разговор с Суровцевым, Алексей Николаевич пришёл к выводу, что сосед тогда, в общем-то, ничего сногсшибательного не требовал. Конечно, сравнивать комбайн с лошадью, если лошадь простая, рабочая, – смешно. Но если речь идёт о рысаке орловской породы, то дело выглядит иначе. Алексей Николаевич навёл справки и выяснил, что рысак в зависимости от породности и класса стоит от трёх до шести тысяч. На аукционах же цены поднимаются ещё выше. А комбайн стоит шесть с половиной тысяч. Новый. А поддержанный, естественно, дешевле. Так что ещё неизвестно, кто прогадает, кто останется в убытке и кому доплачивать. Во всяком случае, стало очевидным, что обмен можно сделать на вполне законном основании… Было бы согласие сторон. Причём обменять рысака на комбайн исправный, а не списанный. Если и окажется какая разница, то не себе же в карман. Колхозы разные, а государство одно. Жеребятьеву это без ущерба, а Суровцеву – помощь.

Алексей Николаевич решил поговорить с Суровцевым ещё раз, но поговорить спокойно, без нервов. Жеребятьев знал за собой грешок: бывало, погорячится, не сдержится и сорвёт нужное дело, а потом сам же себя и ругает.

Перед уборкой зерновых он поехал к Суровцеву, предварительно позвонив по телефону.

Суровцева он застал во дворе. Уже поставив одну ногу на подножку машины, Суровцев давал какие-то указания кладовщику Мирону, приземистому, важному на вид мужику в сером пиджаке с оттопыренными и засаленными карманами.

Как и в прошлый раз, Алексей Николаевич рассчитывал поговорить с Суровцевым в его кабинете, где никто не мешал бы, но сосед, сославшись на неотложные дела, предложил говорить прямо тут. Алексей Николаевич понял это как неблагоприятный признак. Ну что же… Во дворе так во дворе…

– Василий Андреевич, – сказал Жеребятьев, – я снова насчёт коня. Извини, что надоедаю. Но давай по рукам. Бери «Ниву». Правление согласно.

Суровцев ответил не сразу. Достал из кармана портсигар с выдавленным на нём Богданом Хмельницким, долго рассматривал и разминал папиросу, дул в неё, не спеша раскуривал, вращая между пальцами. Нагнул голову и, пустив к ногам дым, сказал:
– Видишь ли, Алексей Николаевич… Опоздал ты. Конь нам самим нужен.

Говоря это, Суровцев бессовестно врал. Рысаком действительно вначале восхищались, не находя ему никакого применения, отдали под присмотр ленивому Гришке, и тот за короткий срок загубил его. Не получая должного содержания, рысак быстро потерял свою стать, сделался пугливым и нервным.

Суровцев рад был бы от рысака избавиться, но он стыдился показать его соседу и только по этой причине отказал.

«Значит, не судьба…» – сказал про себя Жеребятьев и выбросил из головы мысль о рысаке навсегда.

В конце сентября на глаза Жеребятьеву попалась районная газета, где была напечатана сводка о выполнении плана по мясу. За последние годы он уже привык, что их колхоз в таких сводках всегда был в самом верху, а колхоз Суровцева – в самом низу. Сейчас же колхоз Жеребятьева стоял в середине колонки, а колхоз Суровцева… на три строчки выше.

– Как это понять? – спросил Алексей Николаевич заглянувшего в кабинет главного зоотехника. – Откуда у него столько мяса? Мы и то чуть-чуть недотянули, а у него лугов нет, скот не похож… Что, у него по голосам принимали, а не по весу?

Главный зоотехник пожал плечами – у него и без этого забот хватало.

Не откладывая дело в долгий ящик, Жеребятьев на следующий же день поехал в район за разъяснением. Что-то, по его мнению, тут было не так: либо в газете перепутали данные, либо Суровцев занимается у себя в «Заре» приписками. Для начала он хотел заехать в газету. Но делать этого, как оказалось, не следовало, потому что редакция газеты находилась рядом с мясокомбинатом.

Сойдя с машины и уже направляясь к зданию редакции, Алексей Николаевич вдруг увидел у ворот мясокомбината привязанных к коновязи лошадей. Штук двадцать. Разномастные: гнедые, каурые, пегие, они дремали, вздрагивая кожей и отгоняя мух.

У Алексея Николаевича будто что-то перевернулось внутри. Не мог он переносить такую картину. Лошадей на мясо…

Хлопнув в сердцах дверцей, он широкими шагами направился к комбинату. У ворот комбината стоял пожилой небритый мужик в чёрном длинном, почти до земли, фартуке с засохшими пятнами на нём. Скрестив на груди руки, он разговаривал с какой-то женщиной.

– Чьи это лошади? – сдерживаясь, чтобы не повысить голоса, спросил Жеребятьев. Мужик смерил его взглядом с ног до головы и равнодушно ответил:
– Из «Зари».
– И давно стоят?
– С утра.

Алексей Николаевич глубоко вздохнул, словно ему не хватало воздуха, выдавил на щеках желваки.
– Вы бы хоть попоили их…

Мужчина повернулся и зло бросил:
– Возьми да попои… Много тут вас, таких умников!..

Алексей Николаевич повернулся и почти бегом направился к машине. Теперь ему было понятно, почему Суровцев оказался на три строчки выше. Лошадьми план по мясу выполняет.

Алексей Николаевич ругал Суровцева последними словами, хотя и понимал, что строго судить соседа нельзя. Не от хорошей жизни он это делал. Год был тяжёлый. За лето не выпало ни одного дождя. Трава пожухла, почернела. С кормами беда, да и только… Но всё равно рабочих лошадей сдавать нельзя.

Ни в какую редакцию Жеребятьев, конечно, не пошёл, а направился прямо в райком. И надо же было такому случиться, что возле райкомовской двери повстречал он Суровцева.

– Тебя убить мало! – накинулся Алексей Николаевич.
– Это за что же?
– За лошадей! Твои стоят возле комбината?
– Мои, – немного помолчав, передёрнул плечами Суровцев. – А чем я их кормить буду?
– Да не в кормах тут дело! – совсем разъярился Алексей Николаевич. – Души у тебя нет, понимаешь! Души и сердца! А без души – какой ты председатель…

Суровцев опять помолчал, подёргал плечами, а потом вдруг ответил Жеребятьеву строго и решительно:
– Зато план по мясу я выполнил, а тебе сейчас в райкоме нагорит!

Алексей Николаевич не сказал ему больше ни слова, круто развернулся и пошёл назад, к машине.

Когда он подъезжал к мясокомбинату, лошади все ещё ждали у ворот. С краю стояла странная лошадь, которую он не рассмотрел, когда ехал сюда. Поджав переднюю ногу, она вытягивала шею, пытаясь дотянуться до веток росшего рядом дерева.

Жеребятьев не поверил своим глазам. Трудно было узнать в этом жалком животном того рысака, которого он торговал у Суровцева. Ничего похожего. Просто конь, замученный, голодный…

Жеребятьев сокрушённо покачал головой и некоторое время молча смотрел на коня. Придя в себя, он протянул руку и погладил его шею. Потерявшая блеск шерсть была пыльной и жёсткой.

– Ну что же, брат… – сказал Алексей Николаевич. – Теперь всё… Теперь никто тебе не поможет… Продали тебя. Хотел я заполучить тебя, очень хотел, но не вышло… Так что потерпи. Осталось недолго…

Жеребятьев взглянул на часы.

– Сейчас четверть пятого, а в пять они кончают… Осталось недолго. Потерпи…

Алексей Николаевич похлопал коня по шее, вытащил запутавшийся в гриве между ушами репей и, тяжело переставляя ноги, пошёл к машине…

Дорогой он представил, как лошадь введут в цех, прикоснутся электрической пикой ко лбу, она грохнется на пол… Мотнул головой, отгоняя видение.

Улица запружена транспортом: грузовые, легковые, встречные, поперечные. Но Алексей Николаевич не смотрел вперёд, а смотрел назад. В зеркале заднего вида лошади казались стоящими на противоположной стороне улицы.

Он поднял руку и своротил зеркало набок, чтобы не видеть, как лошадей будут заводить во двор.

Яков КРАВЧЕНКО,
г. Острогожск, Воронежская область
Фото: Fotolia/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №20, май 2015 года