СВЕЖИЙ НОМЕР ТОЛЬКО В МОЕЙ СЕМЬЕ Жизнь и кошелёк Хороший мальчик из плохой семьи
Хороший мальчик из плохой семьи
15.10.2015 14:49
Хороший мальчик из плохой семьиХорошее утро не должно начинаться стуком в дверь. Правда, просыпаться изо дня в день от звонка будильника – тоже не лучший вариант, но грохот в дверь на заре встревожит даже самую уравновешенную натуру.

Я подпрыгнула в кровати и начала лихорадочно нащупывать включатель лампы. Обнаружила вместо светильника лакированную прикроватную тумбочку, тут же вспомнила, что нахожусь не дома, а в санатории, и поспешила к двери, натягивая на ходу халат.

– Кто там? – спросила хрипловатым спросонья голосом.
– Елена Савинская здесь проживает? – донёсся юношеский голос.
– Следующая дверь, – несколько раздражённо ответила я, открывая, и замерла, уткнувшись носом в невероятно красивое дерево из цветов. Подставка в виде белого заборчика, ствол, увитый атласными лентами, и великолепная крона из жёлто-розовых орхидей.

Из-за букета выглянул длинноволосый парень в униформе.

– Это для неё? – выдохнула я.
– Да.
– Ради такого букета я согласна временно побыть Савинской!

Но парень не купился на шутку. Подошёл к соседней комнате и решительно забарабанил.

– Елена Егоровна Савинская? Поздравляем. Это вам. Распишитесь здесь, пожалуйста.

Несколько разочарованная, я вернулась в свои апартаменты и начала одеваться к завтраку, размышляя над тем, кто мог прислать такой роскошный букет моей неприметной соседке. Приятная, но несколько поблёкшая женщина лет шестидесяти, она выглядела простовато для нашего корпуса повышенной комфортности, где проживали преимущественно чиновники средней руки да несколько немолодых бизнесменов с жёнами.

Но поймать Елену Егоровну на территории не такого уж большого санатория никак не удавалось. Увидела её только под вечер возле криосауны.

– По какому это поводу вам вручили такой великолепный букет? – спросила я, растирая замёрзшие руки.
– День рождения, – созналась Савинская. – Мне так неловко, что вас разбудили спозаранку. Извините, пожалуйста.
– Ерунда! Не о чем говорить!
– Если у вас нет других планов на вечер, то прошу пожаловать ко мне на чай.
– С удовольствием!

До ужина я успела съездить в город и купить несколько миниатюрных книжечек с цитатами на разные темы – о любви, красоте, кошках.

– Какая прелесть! – восхитилась именинница. – И как здорово, что не какая-нибудь сувенирная чепуха. Для меня книга – действительно лучший подарок. Я ведь библиотекарь.
– Не знала, что у библиотекарей такая хорошая зарплата, – деланно изумилась я, намекая на проживание в корпусе повышенной комфортности.
– Да какая там хорошая, – отмахнулась именинница, – слёзы! Это Витьке спасибо.
– И кто этот щедрый Витька? – теперь уже искренне удивилась я. Елена Егоровна успела за чаем рассказать, что у неё есть взрослая дочь, муж десять лет как умер, а в наличие у неё любовника поверить было невозможно.
– Витька? Хороший мальчик из плохой семьи. Но это длинная и не очень весёлая история.

Промокшая и продрогшая, несмотря на тёплое пальто, Савинская, возвращаясь с работы, увидела на лавочке возле подъезда сжавшегося в комочек соседского мальчишку. Коротко ответила на его приветствие и уже взялась за ручку двери, когда вдруг услышала:
– Тётя Лена, у вас Марк Твен есть?

Она, оторопев, остановилась. Неужели слышит отпрыска семейства Прожоровых?

Люська Прожорова была притчей во языцех не только их дома, но и всего микрорайона. Летом пышнотелая брюнетка с золотыми зубами торговала пивом перед местным универсамом, зимой принимала стеклотару в подвальчике за магазином и в любую пору года активно устраивала свою личную жизнь. Мужчины всех возрастов, национальностей и степеней потрёпанности шли чередой через запущенную Люськину квартиру. Появление очередного «супруга» шумно отмечалось: самогон лился рекой, гости шли табунами. Потом начиналось витьё семейного гнёздышка. Пользуясь блатом в соседнем универмаге, Прожорова одевала кавалера с ног до головы, по выходным шла с ним на рынок, откуда он тащил полные сумки, вечером отправлялись под ручку в кино.

Финал недолгого романа ознаменовывался истошным криком в ночи: «Помогите! Убивают!» – и сопровождался битьём окон, вызовом милиции и посещением травмопункта, где Люська считалась почётным посетителем. Её дети – старшая Оля и младший Витя – летом перекантовывались в подъездах, зимой сбегали к бабке, жившей в пригороде.

Но настоящий кошмар начался, когда подросшая Олька тоже взялась устраивать личную жизнь. Теперь уже две Прожоровы шумно отмечали «союз двух сердец» и бурно расставались. О сыне и брате они не задумывались. На упрёки соседей Люська зло щерилась: «Все мужики козлы. И Витька такой же. Подрастёт – тоже будет бухать и своих баб метелить».

– А зачем тебе Марк Твен?
– По внеклассному чтению задали. В школьной библиотеке всего два экземпляра. В районной тоже всё разобрали. В областную записаться? Так новичку такую книгу могут и не дать.

«Марк Твен», «экземпляр», да и тонкое знание порядков областной детской библиотеки тоже кое о чём говорили.

– Твен у меня есть. Правда, старенький. Его ещё моя мама читала. Так что ты аккуратно, ладно? Идём.
– Я лучше здесь подожду.

Елена Егоровна глянула на промокшего до нитки мальчика и строго сказал:
– Нет уж, Витя, извини, я после работы не буду с четвёртого на четвёртый этаж бегать. Пошли.

Дома она первым делом дала мальчишке дочкин махровый халатик, а его мокрую одежду развесила на батарее. Сунула книжку, в которую Витя немедленно уткнулся и отложил лишь тогда, когда хозяйка поставила перед ним тарелку с кашей и сочными сардельками. Ел он хоть и быстро, но аккуратно, ловко орудуя ножом и вилкой. Перехватив взгляд Елены Егоровны, с достоинством объяснил:
– Меня тётя Стела и дядя Миша из седьмой квартиры иногда к себе зовут. Научили есть правильно. Я у всех учусь. Вот вы, например, всё время извиняетесь. Почему?
– Я? – удивилась Савинская.
– Да, – кивнул Витя. – Первый раз – когда к себе позвали, второй – когда раздеться предложили, третий – когда тарелку на стол ставили и вилка упала.
– Забавно. Не замечала.
– Я понимаю, нужно попросить прощения, если натворил чего-нибудь или матюгнулся.
– Лучше говорить: вырвалось нецензурное слово, – улыбнулась Елена Егоровна.
– Вырвалось нецензурное слово, – дважды повторил он, запоминая. – А вы-то почему?
– Ну, наверное, потому что воспитанный человек старается не доставлять неудобств окружающим.
– А-а, – разочарованно протянул Прожоров, – воспитанный. Где же его, воспитание, взять?
– А школа на что?
– Школа не воспитывает, а даёт знания. У нас даже на классных часах только об оценках и дисциплине говорят.
– А как, кстати, у тебя с оценками?
– Нормально. Только с математикой завал.
– Не даются точные науки? – сочувственно предположила Савинская, наливая мальчику горячего молока.
– Всё даётся, если учить! – зло рубанул тот. – Просто математичка никак не может поверить, что брат Ольки Прожоровой на что-то способен. И к доске вызывает, и на контрольных за свой стол сажает, чтобы списать не мог. Ни одной ошибки, а она всё равно трояки лепит.

Ушёл Витя только в одиннадцатом часу, заверив, что дома пока тихо: мать переживает медовый месяц с текущим ухажёром, а сестра зализывает раны после расставания с предыдущим.

На следующий день Савинская отправилась в школу. Бывшая классная руководительница её дочери Кати теперь стала завучем и радушно встретила мать выпускницы-отличницы. Поговорили об учёбе Катюши в столичном университете, об одноклассниках, и Елена Егоровна наконец приступила к тревожившему её вопросу.

– Татьяна Ивановна, мы в одном доме с Прожоровыми живём. Я понимаю, семья неблагополучная, но Витя…
– Но Витя – феномен какой-то! – с энтузиазмом подхватила завуч. – Сестру его с ужасом вспоминаем. А он – вечно голодный, неухоженный, и при этом твёрдый хорошист, а по некоторым предметам даже отличник.
– Вот-вот! Мальчика поддержать нужно, а математичка всё сестрой его попрекает и оценки занижает.
– Да, у меня были сигналы, – созналась Татьяна Ивановна. – Я поговорю. И вы со своей стороны, пожалуйста, присмотрите за ним. Толковый ведь парень. Жалко будет, если сдастся и опустится.

С того дня Елена Егоровна взяла над Витей шефство. Подкармливала, оставляла у себя ночевать, когда в квартире Прожоровых разыгрывались баталии, носила книги.

Окончив восемь классов, Виктор подал документы в ПТУ.

– Я думала, ты в институт пойдёшь, – огорчилась Савинская.
– Высшее образование у меня в плане, – солидно ответил тот. – Школу я на золотую медаль не вытяну, а училище с красным дипломом – запросто.

У ПТУ было общежитие, и Витька умудрился выбить себе место. Но Елену Егоровну навещал регулярно.

– Как ты вытянулся, как окреп! – радовалась она, рассматривая парня.
– Я, тёть Лен, теперь боксом занимаюсь. Мужчина должен уметь за себя постоять.
– Ты смотри, с рэкетом не свяжись. Они, говорят, таких крепышей привечают.
– Не, рэкет меня не устраивает. Грохнут на какой-нибудь разборке или в тюрьму загремишь – вот тебе и все перспективы. Борис Петрович говорил, что приказ есть серьёзно бандитам хвосты прищемить.

Борис Петрович был местным участковым, который тоже сочувствовал Вите.

Окончив училище, Прожоров поступил в столичный институт и пришёл к Савинской похвастаться новеньким студенческим билетом.

– Я бывать часто у вас не смогу. На стипендию не разъездишься, – предупредил он. – Но вы не волнуйтесь. Вас я не забуду. Вы у меня в списке.
– В каком ещё списке?
– Тех, кто мне помогал.
– Да ну, что за глупости, – смутилась женщина.
– Не глупости. Вы ещё мною гордиться будете.

Уехал Виктор и пропал. Даже на похороны матери, забитой сожителем до смерти, не приехал. Его сестра, оставшись одна, спилась окончательно, продала квартиру и превратилась в бомжиху. Однако и это не заставило Прожорова вернуться в родной город.

– Появился Витя только три месяца назад, – продолжила свой рассказ Елена Егоровна. – Красивый, нарядный, на «Мерседесе», а сзади – машина асфальта.
– Машина чего? – не поверила я своим ушам.
– Асфальта, – повторила именинница. – Все во двор выскочили. У нас ведь как при сдаче дома дорожки проложили, так ни разу больше не ремонтировали. Думали, горисполком о нас вспомнил. А это, оказывается, Виктор. Меня подарками завалил. Норковую шубу купил. Хотя куда мне шуба по нашим маршруткам? Мосты оплатил – у меня с зубами неважно. В санаторий отправил. А пока я здесь, в моей квартире окна меняют и систему «тёплый пол» устанавливают.

Последние слова Елена Егоровна произнесла совсем уж упавшим голосом.

– Может быть, я чего-то не понимаю, – осторожно осведомилась я. – Но всё ведь хорошо? Виктор не пропал, не скатился. Стал обеспеченным человеком. О вас не забыл.
– Понимаете, – раздумчиво произнесла Савинская. – Возможно, я слишком усложняю… В Вите всегда была эдакая прямолинейность и безаппеляционность. Я списывала это на юношеский максимализм. Но с возрастом эти качества у него только усилились. Он ведь, когда появился, целый митинг во дворе собрал и речь толкнул. Вы, говорит, наверное, все думали, что из сына Люськи Прожоровой ничего путного не получится. А я, как видите, в полном порядке. Своя фирма, триста человек возле меня кормится, пентхаус в центре, загородный дом с бассейном, жена красавица. Но всех, кто меня поддерживал, помню и отблагодарю. Вам повезло, что наш участковый Борис Петрович погиб, как говорится, при исполнении. И тётя Рая из двадцать второй квартиры умерла. А тётя Стела и дядя Миша эмигрировали. Деньги, что им предназначались, я на вас потрачу. Только третий подъезд пусть обломается. Меня всегда оттуда прогоняли. Хотя я никогда не пакостничал, сидел себе на подоконнике, книжки читал.

– Даже смешно, – удивлённо развела руками моя собеседница, – весь двор свежим асфальтом сияет, бордюры беленькие, лавочки поставили, детскую площадку соорудили. И только возле третьего подъезда – как после бомбёжки.
– И что соседи ваши?
– Вздыхали: мол, кто же мог знать. И подлизывались. А Витька всё время подчёркивал: «Быть добрым выгодно. Добро окупается. Вот я тёте Лене норковую шубу купил за пять тысяч долларов, и это только начало».
– Н-да, вроде бы и нехитрая наука – делать подарки, а тоже, оказывается, нужно уметь.
– Это я и имею в виду! – воскликнула Савинская. – Сделает для меня что-нибудь, и начинается: «Вы рады? Вам понравилось? Правда понравилось? Наверное, когда подкармливали голодного и грязного пацана, и не надеялись, что он сможет вас отблагодарить?»
– Конечно, если тебя требуют благодарность демонстрировать, то любая радость от подарка пропадет, – понимающе кивнула я.
– Да не просто требуют демонстрировать, а буквально насосом качают! А ведь я ему сразу сказала: «Витя, ты мне ничего не должен. Я всё делала от чистого сердца». А он мне: «Я лучше знаю, что должен, чего не должен. Я помню каждую сосиску, что вы мне скормили, каждую конфету. И каждую книжку, что вы для меня на горбу таскали»… Книжки, – задумчиво сказала женщина. – Ведь хорошие книги Витя читал. Почему же не повлияли?
– Полагаю, одним чтением такт и деликатность не воспитаешь. Этому человек должен научиться в семье.
– Но я-то в какой-то степени и была его семьёй! – воскликнула, горячась, Савинская. – Значит, что-то упустила, не разъяснила, хотя он впитывал всё как губка. Знаете, вручая мне шубу, заявил: «Вы только не вздумайте Катьке своей передарить». Я возмутилась: «Если это подарок, то я могу делать с ним всё, что мне заблагорассудится. А если ты мне норку эту несчастную на хранение отдаёшь, то лучше забери». Насупился: «Делайте что хотите. Но если Катьке отдадите, мне это не понравится. Она никогда меня за человека не считала».

– А неприятный он тип, этот ваш Витька, – сказала я негодующе.
– В том-то и беда, что я понять ничего не могу. Был бы он просто наглым навязчивым хвастуном, давно указала бы ему на дверь. Жила без Витькиных благодеяний шестьдесят лет – и дальше не умерла бы. Но он, как я случайно узнала, дому престарелых помогает.
– Вот это номер! – присвистнула от неожиданности я.
– Да-да! Не певичкам эстрадным, не спортсменам, даже не сиротам, от которых, пусть теоретически, но можно ожидать какой-то отдачи, а старушкам, половина из которых своё имя вспомнить не в состоянии. Спрашиваю: «Почему?» Говорит: «Мне больно, когда кому-то плохо. Физически больно. Всем помочь не смогу, помогаю тем, кому хуже всех. У детей-то хоть какая-то надежда есть. А у бабок этих ничего».

Я откинулась на спинку стула и развела руками.

– Вы меня просто потрясли, Елена Егоровна!

Она молча кивнула, механически складывая фантик от конфеты в махонький квадратик.

– Послушайте, а что если вам абстрагироваться? – предложила я с воодушевлением.
– Это как?
– А вот так! Не обращать внимания на его слова. Ведь как говорят: «Суди человека не по словам, а по делам его». Дела ведь хорошие? Хорошие. А слова что? Всего лишь сотрясение воздуха. Ещё Чехов говорил: «Стыдно допытываться, почему человек совершил добрый поступок».

– Да, слова – это всего лишь слова, – эхом отозвалась Савинская. – Всего лишь то, что отличает человека от животного.

Она поднялась, подошла к своему роскошному букету и начала тщательно расправлять атласные ленты.

Кажется, я её не убедила. Да и себя, в общем, тоже.

Виталина ЗИНЬКОВСКАЯ,
г. Харьков, Украина
Фото: Fotolia/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №39, октябрь 2015 года