Мой ротный Ангел
08.11.2015 00:00
Мой ротный АнгелПалата была тяжёлая, послеоперационная. Но подобрались сверстницы, лежали весело. То и дело на палату нападал заразный микроб-хохотунчик.

У кого-то попа намертво присасывалась к судну. С большим трудом, с помощью нянечки, с чмоканьем отклеивали, на пухлых телесах отпечатывался нежно-розовый эллипс – смешно! Пока сестры нет на посту, лихо проскачем в туалет, держа на весу штатив с капельницей, – смешно! Палец покажи – смешно! То и дело заглядывали сестрички: «Прекратите, швы разойдутся!»

В любом замкнутом коллективе негласно появляется лидер. В нашей палате таковою была Тоня. Выше всех нас на голову, статная, вся какая-то уверенная, строгая, чистая. Это о ней: посмотрит – рублём одарит. В семейной жизни тоже всё ясно и просто: дети, любящий муж.

После операции, когда не отрываешь голову от подушки, у всех волосы неизменно сваливаются, скатываются и превращаются в жалкие волосёнки. У одной Тони они совершенно невероятным образом оставались чистыми, тяжёлыми и блестящими.

А кожа – как молоко! А женственная могучая фигура, даже на глаз тяжёлая и плотная – не болтающиеся хилые ручки-ножки-огуречик, а нечто цельное, будто выточенное, изваянное из молочно-белого мрамора. Просто отсекли лишнее – получилась Тоня.

Каждое утро перед обходом – а хирурги как на подбор были молодые и интересные – мы бледными лапками выцарапывали из тумбочек косметички и мазюкались. Одна Тоня не нуждалась в женских штучках. Возлежала на подушках, как на троне, снисходительно посмеивалась над нашими мелкими суетливыми ухищрениями.

– Тонь, наверно, все мужики – твои!

Она не спеша, гордо поворачивала красивую голову на красивой шее, размыкала яркие губы. Признавалась просто, без тени хвастовства:
– По рынку нельзя пройти, девочки. Приезжие, бесстыдники, шары таращат, липнут, кричат по-своему, фрукты бесплатно в сумку сыплют. Тьфу!

Я сошлась с Тоней в первый же день. Переглянулись сообщнически, с симпатией улыбнулись друг другу («Мы с тобой одной крови – ты и я»)… С ней можно было говорить о самом сокровенном (швейцарский банк). Сразу обменялись телефонами, адресами, строили планы о послебольничной дружбе. Тоня любила и умела поощрительно слушать (редчайшее качество), а я была несусветная болтушка.

Уже подходил к концу больничный срок. Уже и у меня истощились истории. Но мы продолжали, как подбитые птички на жёрдочке, собираться на Тониной койке.

– Ну всё, девочки, правда больше не о чём рассказывать, – взмолилась я. – Давайте лучше в карты.

За картами кто-то заговорил о первой любви. Меня тут же и понесло. О, моя первая любовь! Она сильно запоздала: имею в виду не переглядывания и глупые записки одноклассников, не поцелуйчики в пустой аудитории с однокурсником, а настоящее чувство, принёсшее большое счастье и большую боль.

Он так и представился:
– Честь имею: Василь Ангел.

Не подумайте, это не литературный приём, не аллегория. Обыкновенная фамилия, у них полхутора – Ангелы. Вообще на Украине очень колоритные фамилии. Я сама по радио слышала: «Знатный хлебороб, заслуженный механизатор УССР Владимир Семёнович Саранча». Расхохоталась, долго не могла остановиться.

В железнодорожной воинской части, куда я приехала, служили: капитан Окунь, сержант Лисенко, майор Кот, майор Олешек, прапорщики Волк и Зайчук. Не батальон – зверинец.

На Байкало-Амурскую магистраль я попала волей случая. Здесь служил муж сестры. Уже в поезде я влюбилась в Сибирь, прилипла к окошку на все пять дней путешествия.

До Екатеринбурга вагонные стёкла вспухали гнилыми пузырями, рыдали от затяжных дождей. А за Уральским хребтом царила золотая осень. От бьющего по-летнему солнца приходилось защищаться шторкой.

На третий день равнину начали разбавлять холмы – как спины вросших в землю мамонтов. А названия проплывающих за окном станций: простые, крепкие, ласковые, русские! Тайга, Минутка, Зима, Ерофей Павлович. А гортанное древнее звучание населённых пунктов и рек, названиями которых свойски сыпали пассажиры: Гилюй, Нерюнгри, Тыгда, Могоча…

«На Нюкже мошка злая: штаны, извините, по малой нужде не спустишь – сгрызёт». «В Итыките строганиной из муксуна угощали. Во рту таял, как пломбир!»

Будто я окунулась в мир чудесных «Амурских сказок». Была у меня любимая детская книжка с чёрно-белыми, как гравюры, рисунками: чумы, нанайцы с косичками, люди-тигры, каменные драконы…

Муж сестры Алёша встретил на вокзале, отвёз в часть и заторопился на службу. Сестра ждала меня в деревянном домике. Немножко припахивало угаром, но было очень уютно. Всюду ковры (невероятный дефицит в те годы), на дверях оригинальные шуршащие занавески из магнитофонных плёнок. В зале картина во всю стену «Утро стрелецкой казни».

Оказывается, её писал командир роты. Уезжая в отпуск, он любезно оставил свою квартиру сестре с мужем, политруком. Их жильё было ещё не готово.

Печь дымила с каждым днём всё больше. Процесс топки протекал так: мы одевались в шубы, распахивали настежь дверь (трескучие минус сорок за порогом) и только потом поджигали дрова и ждали тягу. И когда печка переставала плеваться горькими синими клубами, закрывали задубевшую дверь и ещё долго бродили в шубах, пока выстывшая изба прогреется. Алёша приводил солдатиков прочистить дымоходы, но стоящего печника среди них не находилось.

Часто вечерами не было электричества. Тогда мы с сестрой садились у окошка и пели на два голоса. За окном чернела тайга, лунно, узорчато серебрились окошки, от дверцы печки на полу танцевали блики…

Я привыкла к этому бревенчатому домику, к чёрным, тараканьи шуршащим занавескам, к картине «Утро стрелецкой казни». И даже с некоторой неприязнью узнала, что на днях из отпуска возвращается ротный. Извольте на выход с вещами из обжитого гнёздышка.

Делать нечего. Весь день мы хлопотали, устраиваясь на новом месте. А вечером пришёл Алёша и сообщил: «Ротный приглашает в гости».

Я обрадовалась. На поселковые дискотеки сестра не пускала: по слухам, там хозяйничали бывшие зэки и «химики», а я была тихая домашняя девочка. В воинских частях «балы с музыкой» сто лет назад канули в Лету. Устраивались офицерские междусобойчики строго по субординации.

Мы ввалились, закутанные как кульки.

– Здравия желаю! Василь Ангел, – отрекомендовался ротный, встречая у порога. Я всё ещё неприязненно обошла вокруг и сказала:
– Странно. А крылышки где?

Он весело охлопал себя:
– Так точно, не прорезались. Зато нимб уже светится, – и нагнул лысеющую голову.

Ротный Ангел (звучит! как, должно быть, изощрялись над его фамилией солдатики) к нашему приходу налепил пельменей, нажарил оленины, переложив её полосками домашнего шпика.

Весело за столом рассказывал, как приехал, начал топить печь – и изо всех щелей густо повалил дым.

– Ну, я тут же скинул шинель, закатал рукава…

Печь темнела кое-где свежей, сырой ещё, парящей глиной, горела ровно и жарко, не пыхала и не пускала ядовитых струек. А мы столько мучились…

Мне показалось, я знаю Ангела сто лет. За столом он ловко ухаживал за мной и сестрой, пельмени и домашние закуски были превосходны… Потом под вой снежной метели лились звуки ноктюрна. Он ловко вёл меня в танце, сжимая мою кисть и напевая на ухо:
Я к тебе приду на помощь,
Только позови,
Просто позови,
Тихо позови…


И закрутилось-завертелось. Тихая домашняя девочка слетела с катушек. Нечаянные встречи на улице, морщившие губы улыбки, ничего не значащие слова, многозначительные взгляды, вечеринки… Он был такой надёжный, он умел всё. Офицерские жёны говорили о нём: за ним – как за каменной стеной. Завидовали его жене.
Да, он был женат и старше меня на 18 лет. Год назад жена уехала к отцу и забрала двух дочек. Затерявшаяся в тайге воинская часть – узкий мирок, знали друг о друге что надо и что не надо. Говорили, что жила семья Ангелов плохо, потому жена и уехала, отец был лишь поводом.

Он был женат, а мне что за дело! Жена – это было что-то столь далёкое, бледное, размытое и малозначительное.

– Жена – малозначительное? – тихо, глубоко поразилась Тоня. – Это ты серьёзно?
– Она была меньше чем малозначительна, – объяснила я. – Она для меня была мельче соринки в глазу, потому что соринка бы мне мешала, а далёкая жена – ничуть. Любил-то он меня.
– А как твоя сестра реагировала на эту связь? – это всё та же беспощадная Тоня.
– Крайне отрицательно реагировала, как же ещё. Всё удивлялась: «Ангел-то наш! Далеко не ангелочек оказался. Кто бы мог подумать: нелюдим, сухарь, солдафон… Жена плакалась: слова из него не выдавишь». Ахала, какой позор я навлекла на них с Алёшей, офицерский состав гудит от пересудов. Обещала купить обратный билет – и кыш на Большую Землю в двадцать четыре часа с волчьим билетом… Заступился Алёша.

Тут нашу палату позвали ужинать. После ужина все снова, как на вторую серию фильма, с нетерпением сгруппировались на Тониной койке.

– Вскоре я уехала на защиту диплома. Тема дипломной работы была связана со строительством БАМа. Провожал меня мой ротный Ангел, посадил на поезд. У него было землистое лицо, набрякшие глаза. Я уехала с ужасным настроением.

Вот и сдача диплома позади. По возвращении узнала: буквально перед моим приездом ротного Ангела перекинули на новое место службы, на родину жены.

Его дом был не заперт. Я потерянно побродила по квартире, между огромными фанерными контейнерами – их ещё не успели отправить. Вокруг суетились солдатики.

Картина «Утро стрелецкой казни» была бережно затянута в рогожу и перевязана шпагатом. Я наскоро нацарапала записку «Плохо мне без тебя» – и сунула глубоко за рогожу.

– Душка военный бежал, сверкая пятками, – с пониманием фыркнула одна из слушательниц.

– Ты хоть поняла, что это из-за тебя, из-за ваших отношений его перебросили в чужую часть? – Тоня пристально смотрела на меня. Мне не нравилось, как она на меня смотрит.
– Какая разница? Главное – он взял у сестры мой домашний адрес. Ну вот. Пожила, отдохнула. Насобирали голубики – наварили пастилы на несколько лет вперёд. Я уволилась (была официально устроена на работу, одна ночь дежурств через две) и уехала домой. Меня здесь ничто больше не держало.

Дома стала ждать от него письма. Купила кассету с «Ноктюрном» и загоняла её до полного истирания. Я была пронизана песней, я ходила и всюду мурлыкала под нос:
Между мною и тобою гул небытия,
Звёздные моря, тайные моря.
Как тебе сейчас живётся, вешняя моя,
Нежная моя, странная моя?


Это я, я! Я вешняя и нежная, и непонятая, и странная, вспомни обо мне! Все дни были посвящены ожиданию почты. До прихода почтальона – тревожно-радостное настроение, после – уныло-обречённое. Когда однажды из газеты выпал конверт от него – чуть не рухнула в обморок.

Письмо дышало нежностью. Он писал, что, наверно, я уже забыла наши встречи и кручу любовь со сверстником. Как он ревнует и тоскует обо мне. Боится обмолвиться и назвать моим именем жену.

Что он долго думал о наших отношениях. Что через двадцать лет я буду цветущая женщина, а он – старик. Я брошу его или начну задерживаться по вечерам «у подружек», в выходные меня будут вызывать «на срочную работу»…

«Я счастлив, что ты случилась в моей судьбе. Воспоминания настолько плотны, что их хватит на весь остаток жизни». Это было письменное прощание.

– Отшил офицерик, – понимающе усмехнулась соседка по койке. – Этого и следовало ожидать.
– Дуры мы, бабы, – пригорюнился кто-то. – Если бы по-настоящему любил – развёлся бы.
– Да, но дети? А если, и даже скорее всего, его бы за развод уволили из армии? Или понизили в звании? – заспорили девчонки. – Тогда с этим было строго.
– Но! – подняла я палец. – Внимание! Он. Написал. Номер. Своей части. Крупными буквами! Он хотел встречи. («Ну ещё бы, молодое тело!» – «Нин, не слушай никого, рассказывай дальше»).

И я, не раздумывая, собрала чемодан и ринулась к нему за тысячу километров. На вокзале узнала, как доехать до воинской части.

Не думала, что всё выйдет так легко. Ожидала, что придётся трястись на попутках и долго идти по полям и лесам пешком. А уже через полчаса езды на трамвае стояла у зелёного, окружённого берёзками КПП.

– Вызовите, пожалуйста, ротного Ангела. Скажите, что к нему приехали… с БАМа.

Через пять минут я услышала его торопливые шаги.

– Я думал, такое бывает только в кино,– сказал он и обнял так, что у меня сладко хрустнули рёбрышки. Он был привычно деловит, крепко потёр лоб под околышем. – Так. Действуем следующим образом. На эту ночь снимем комнату в частном секторе по соседству. Завтра переберёшься ко мне.

– А как же…
– Жена завтра уезжает. Она живёт в соседнем городе и бывает у меня раз в полтора-два месяца. Так что я снова холостяк.

Нужно ли описывать нашу бурную встречу? Он побыл у меня до часу ночи. «Жена ему, что ли? – подозрительно спросила хозяйка, когда он ушёл. – Больно молода». И покачала головой.

На следующий день он привёз меня к дому. Поднялись на третий этаж, он открыл дверь и передал ключ.

– Я в часть, а ты устраивайся.
– Развратник, – фыркнула ещё одна слушательница. – Котяра. Тут нет никакой его заслуги. Пустая квартира, жены нет. Резвись с молоденькой сколько хочешь.
– Девочки, жена сама виновата. Что за жизнь на две семьи, испытание мужа на прочность? Любой мужик на его месте так бы поступил, – заспорили соседки по палате.
– Ч-ш-ш! Отбой объявили. Шёпотом дальше рассказывай.
– …Оставшись одна, я прошлась по двум просторным комнатам. Третья была забита пустыми и частично не разобранными контейнерами. Жизнь на чемоданах, то есть на контейнерах, продолжалась. А в остальном будто в уютную бамовскую квартирку вернулась. Те же ковры, та же картина на стене.

На кухне обнаружила сковороду с крупно, наспех порезанной, остывшей картошкой с кусками мяса. Попробовала: невкусная, склизкая. Мясо жёсткое, не прожевать. Так может готовить только женщина, не любящая мужа.
Полистала семейный альбом. Нашла фото Ангела со старшей дочкой: стоит в метре от ребёнка, дистанционно, заложив руки за спину. Так может стоять только отец, равнодушный к ребёнку. Вот такие выносила я безапелляционные вердикты.

– Короче, выдавала желаемое за действительное, – подкололи меня.
– Может быть. И была ещё ночь. Утром проснулась, когда он ушёл на службу. На тумбочке прямо перед глазами лежала коробочка…
– С кольцом?!
– Нет. Там лежала моя тщательно сложенная записка «Плохо мне без тебя». Она выпала из картины, и он её хранил.

Неделю я наслаждалась жизнью жены военнослужащего. Готовила ужин, валялась, читала книжки, сидела перед зеркалом, красилась, смывалась и снова красилась. Занималась хула-хупом перед телевизором, укорачивала без того короткие юбки, гуляла по городу, рассматривала церкви, бегала по магазинам. По вечерам и в выходные ходили в кино. Нас увидели его сослуживцы.

– Знаешь, что они сказали? – передал вечером Ангел. – Сначала предположили, что ты моя дочь. Узнав, что нет, – решили, что я завёл девицу лёгкого поведения.

Лёгкого так лёгкого, плевать на всех. Через неделю не выдержала жизни домохозяйки и запросилась на работу. Он помог устроиться служительницей в областной музей.

Помню, был конец сентября, жарко. Я ходила по квартире в его рубашке с закатанными рукавами, на голое тело.

Вдруг послышался поворот ключа. Сначала вошла кошка. Следом за ней появилась маленькая, очень полная женщина с корзинкой и сумками, в прихожей зажёгся свет. Я забилась в угол дивана. Женщина, не замечая меня, унесла сумки в кухню. И только потом заглянула в комнату и остолбенела.

– Вы кто?! – голос у неё был тоненький.

Я пожала плечами: «Я живу здесь». Жена (её звали Галина) ходила по комнатам, всплёскивала руками и повторяла тонким голосом:
– Ну муж! Ну муж! Доходили до меня слухи, да не верила… Ну муж… – Она встала передо мной, уперев коротенькие ручки в бока: – Немедленно уходи, чтобы духу твоего тут не было.
– Меня сюда привёл Василий Денисыч, и я никуда не уйду, – пролепетала я нахально, хотя внутри тряслась, как нашкодивший котёнок.
– Я позову соседей, милицию! Ты здесь никто! – крикнула она.

Разумеется, я бежала, путаясь, сорвав его рубашку, переодевшись в своё. Разумеется, поехала в часть. Ангел был хмур и сосредоточен.

– Может, мне пожить в частном секторе? – только сейчас я поняла, какая началась серьёзная заварушка. Игре в маленькую капризную девочку пришёл конец. Я готова была на все условия – лишь бы не расставаться.

Но он был непреклонен:
– Нет. Ты пойдёшь со мной. Ты ужинала? Зайдём в кафе.
– Ясненько, – вставила соседка по койке. – Решил жену проучить таким образом. А ты была не более чем орудие в его руках.
– Ах, девочки, какие вы не романтичные! Не слушай никого, Нина, рассказывай!

– Он меня провёл мимо ахнувшей, изумлённой жены в смежную комнату. Постелил на диване и велел сидеть и не высовывать нос.

Муж и жена Ангелы в гостиной разговаривали восемь часов, до двух ночи. Иногда он приходил меня навестить. У него было землистое лицо и набрякшие глаза.

– О чём вы говорили? – шёпотом спрашивала я.
– Я сказал ей, что так дальше продолжаться не может. Что чем жить так, то лучше никак. Алименты на детей буду платить аккуратно.
– А она?
– Она плачет и вспоминает о восьми прожитых годах. Беспрерывно бегает по комнате, курит и обещает, что всё поняла и исправится. И тут же набрасывается, упрекает и обвиняет. Хочет поговорить с тобой, но я не пускаю.

Я уснула. Открыла глаз от того, что рядом лежал Ангел. Он так объяснил своё присутствие:
– Я предупредил её, что если она снова закатит истерику, уйду спать в соседнюю комнату. Она закатила – я ушёл.
– Но она в любой момент сюда ворвётся.
– Не ворвётся. Я предупредил, пусть только попробует – завтра же подам на развод.

Я положила его руку на свою грудь. Он осторожно её убрал: «Даже не думай об этом. Жена за стенкой…»

Я спала и просыпалась от того, как хлопали двери в гостиной, в кухне, на балконе. Галина не сомкнула глаз, бегала всю ночь, курила. Но не вошла. Так он её вымуштровал.

– Дрянь! – это процедила Тоня. Она сидела бледная, прищурив глаза, сжав побелевшие губы. Все посмотрели на неё. – Да я… Да будь я на месте Галины, я бы волосы за такое повыдрала!

Я предпочла думать, что дрянью она назвала ротного Ангела. Хотя во время рассказа замечала, как Тоня всё дальше отодвигается и странно всматривается в меня. Пальцы её были так крепко сжаты, скрючены, как будто она мысленно давно с наслаждением увязла в моих волосах. Обычно покойное, неподвижное лицо её было искажено ненавистью всех на свете вместе взятых честных замужних женщин.

Мне стало не по себе. Девчонки требовали продолжения, и я кое-как, путаясь, закончила историю. Хотя там ещё было много интересного.

На следующее утро Ангел ушёл на службу. Ко мне вошла Галина. Присела на койку – я отодвинулась от неё как можно дальше. Мало ли чего.

Она говорила, что жалеет меня. Что ничего у нас с Ангелом не выйдет – слишком сложный у него характер. Что на чужом несчастье счастья не построишь. Её слёзы мне отольются, зло вернётся сторицей. Так оно и случилось. Галины слова спустя многие годы оказались пророческими.

Ангел сказал мне, что подаст рапорт об увольнении, и мы поедем жить к нему на родину. А пока с сопроводительным письмом туда поеду одна я, к его вдовому отцу. Моему будущему свёкру.

На Киевском вокзале познакомилась с весёлой хохлушкой, ехали в одном купе. Я всё ей про себя тут же и выложила. Она научила, как прочитать письмо («А то кто знает, что там написано. Может, гони эту шлёндру, батько, от себя дальше»).

Подержали конверт над паром, струящимся над термосом с кофе (кофэ). Я с любопытством уткнулась в чужое письмо. Хотя разве Ангел был мне чужим? Запомнились строчки: «Ты ж знаешь, як погано я жил з Галькою…»
…На светские цепи,
На блеск утомительный бала
Цветущие степи
Украйны она променяла.


У меня было с точностью до наоборот. Это я добровольно меняла чопорные, прохладные, гулкие залы областного музея на маленький украинский городок.

В средней полосе – слякотная осень. А в городке, где жил старый Ангел, – тающее в сонной знойной дымке васильковое небо, заунывные крики за рекой – «ку-у-ду, ку-у-ду» – какой-то дикой птицы. Сладчайшие рассыпчатые яблоки величиной с полдыни усеивали огород. Их закапывали в землю вместо навоза. Я отправила с десяток яблочных посылок на БАМ (дошли отлично!). Дидусь набрал специально для этого лёжкий зимний сорт.

Вообще мы с ним неплохо ужились, хотя мало понимали друг друга. Я рьяно кинулась прибирать запущенную, захламлённую кухоньку. Он старался вкуснее накормить меня. Тушил кроликов. С утра ездил на велосипеде и привозил щучек. Я спасала щук, выпуская в бочку.

В хате впервые в жизни увидела гладкий, убитый глиняный пол – наверно, это была «чёрная» комнатка. Во второй, узенькой, как купе, полутёмной комнате по вечерам мы смотрели телевизор. Стеклянная дверь в третью, просторную светлую горницу, была всегда припёрта. Там блестели чистые крашеные полы, висели яркие, в красных и синих цветах, рушники. В углу царски возвышалась пышная белоснежная кровать с пирамидой вышитых подушек. Кто на ней спал?

Приходили гости подивиться на меня: тётки, дядья. Меня критически разглядывали. Слишком молода, слишком худа. Конечно, было бы лучше, если бы выбрал свою, местную. С Галькой ожёгся – и снова на те же грабли… Да ведь сердцу не прикажешь. Тут, может, кровь к крови.

Ближе к зиме я затосковала и вернулась к Ангелу. Устроилась работать воспитателем в общежитии, дали комнатку. Он с чемоданом перешёл жить ко мне. Наученная горьким опытом Галина давно перебралась в мужнину квартиру с отцом и детьми.

Суд отсрочил развод на полгода. Рапорт об увольнении гулял по канцеляриям. Потом… Потом начались ссоры, мелкие и не очень. Я устраивала глупые детские проверки «на любовь».

Вы заметили, что я ни разу не назвала его Василь? Даже с выканья перейти на «ты» мне стоило трудов. У меня язык не поворачивался, слишком долго до близких отношений звала его по имени-отчеству. «Василь Денисыч» из моих уст его, естественно, раздражало. В результате я избегала его вообще как-либо называть. А это так важно – как можно чаще произносить имя любимого человека. Мы расстались.

Ничего этого я не рассказала соседкам по палате. Тоня выбила меня из колеи. Девчонки расходились сердитые на Тоню, недовольные мной:
– Так интересно начала, а конец срезала.

А с Тоней после того случая мы не обмолвились ни словом. Иногда я ловила на себе её непримиримый, брезгливый, – да чего там – откровенно враждебный взгляд. Меня выписали первой, и я с облегчением покинула стены больницы. С Тоней наши пути больше не пересекались.

Нина МЕНЬШОВА
Фото: Fotolia/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №42, октябрь 2015 года