Горький лётный шоколад
15.12.2015 00:00
Горький лётный шоколадДевушки любят пилотов. Пожалуй, даже больше, чем моряков. В девяностые годы девушкам стали было нравиться бизнесмены и бандиты, но постепенно социально-общественная справедливость вновь восторжествовала. Пилотов есть за что любить. Красивая форма, меховые и кожаные куртки, вкусные пайки и высокие оклады… Замужем за лётчиком – как за каменной стеной.

Мои друзья по лейтенантской юности весёлые военморлёты Юрик и Шурик любили перед сном орать песенку:
И стояли барышни у обочин,
Им пилоты нравились очень-очень!..

Юрик и Шурик барышнями были в буквальном смысле залюблены от и до.

А ещё девушкам надо, чтобы пилот летал, а они (девушки) пилотов на земле ждали. «Опустела без тебя земля… Если можешь, прилетай скорей!»

В лазарете нашей авиабазы трудилась молоденькая смазливая медсестра Аля, которая специально трудоустроилась в гарнизон, чтобы выйти замуж за пилота. В это самое время я исполнял обязанности начальника лазарета, и умудрённые жизнью женщины – врачи, лаборанты и медсёстры – настоятельно советовали Але обратить свой пыл на меня: «Володя холостой, перспективный, через пару лет его переведут в Ленинград, защитит кандидатскую, а там, глядишь, и профессором станет!» «Нет! – твёрдо отвечала Аля. – Володя хороший, но мне нужно, чтобы мой муж летал».

На Новый год мы выпустили стенную газету с пожеланиями всем сотрудникам, где среди прочих был такой шарж: дежурная медсестра Аля выставляет из окна правую руку, а пролетающий на реактивном истребителе лётчик надевает ей на нужный пальчик золотое обручальное кольцо.

Ещё один друг моей юности, авиационный врач лейтенант Коля Булынин, пилотов по жизни недолюбливал, за что получил от них прозвище Пилюлькин.

– Пилоты – они как дети, – говаривал Пилюлькин, сиживая у меня в гостях длинными зимними вечерами.

По мнению авиационного врача, лётчики изначально страдают чудовищным самомнением, которое в них с курсантских лет культивируют.

– Заметь, коллега, – говорил Коля Пилюлькин. – Пилотам внушают мысль, что они – полубоги, а при этом лётные училища расположены в заштатных областных городах, причём на окраинах, а гарнизоны и вовсе порой у чёрта на куличках… И женятся наши полубоги на медсёстрах, продавщицах и официантках. Это потому, что так надо государству. Государству не надо, чтобы пилот был слишком умным. Государству надо, чтобы пилот был здоровым решительным парнем, в меру грамотным и с отменной реакцией. Ты пилота Богомолова знаешь? Знаешь, как он в училище поступил? Он завалил сочинение, его домой собирались отправить, и вдруг выясняется, что Богомолов – чемпион по тесту на стремительность реакции. На любой скорости останавливает вращающуюся световую точку в положении на двенадцать часов ноль-ноль минут. С такой реакцией – в казино да в рулетку! И вот исправляют Богомолову «неуд» на «уд» – и через пять лет перед вами готовый продукт: смелый, решительный, с отменной реакцией.

У лейтенанта Богомолова была с лейтенантом Пилюлькиным взаимная «любовь». В очередной раз отстранённый от полётов по причине похмельного синдрома Богомолов покинул врачебный кабинет со словами: «Рождённый ползать летать не может!» «Летай иль ползай – конец известен», – язвительно процитировал вслед доктор Пилюлькин.

Однажды после бурных майских праздников Коля взял и отстранил от полётов почти всю эскадрилью.

– Ты что, док, вконец оборзел! – заорал на лейтенанта начальник штаба полка.
– Пожалуйста, – невозмутимо ответил Коля. – Пусть летят, но под вашу личную ответственность и в письменном виде. А я своего решения не меняю.

Полковник трёхэтажно выматерился и… отступил.

– Я не пользуюсь летательными аппаратами, – говорил о себе Пилюлькин. – И не потому, что они тяжелее воздуха, а потому, что их пилотируют такие охламоны, как Богомолов.

Действительно, Коля принципиально не летал даже самолётами «Аэрофлота», однако по злой иронии судьбы на учениях по передислокации полка ему пришлось добираться до запасного аэродрома в самолёте, который пилотировал его «друг» Богомолов.

– Не с…ы, Пилюлькин, доставлю в лучшем виде! – весело крикнул лётчик своему эскулапу.

Говорили, что по прибытии Коля был белый, как мел со школьной доски. Ему налили стакан спирта. Доктор хряпнул и проспал тридцать четыре часа кряду.

Мой детский враг Пашка тоже был парень решительный и строгий. Пашка ввёл у нас на улице правило: бить всех мальчишек, которые ходят в музыкальную школу. Первым пострадал мой сосед, пухленький мальчик по прозвищу Чипорушка. Пашка расквасил Чипорушке нос, забросил за высокий забор его скрипку, а потом поколотил нас с Генкой за то, что мы помогли Чипорушке умыться и доставали из глубокого сугроба его инструмент. Спустя много лет я узнал: Чипорушка до пенсии проработал офисной амёбой в каком-то КБ, а Пашка стал военным вертолётчиком, и его сбили в Афганистане.

– Когда приедешь туда, в смысле «за речку», проси, чтобы дали пистолет Стечкина, – просвещал меня знающий человек. – По себе знаю, «макаров» в бою – несерьёзная пукалка, а из Стечкина от кого угодно можно отбиться!

В Афгане на мою робкую просьбу выдать «стечкина» хмурый оружейник цинично заметил: «Стечкина у нас только пилотам выдают, да и то не каждому».

Мне почему-то кажется, что «стечкина» носил на поясе и мой детский враг Пашка. Может быть, он не сразу разбился, а отстреливался возле упавшего вертолёта, тщательно считая выстрелы, чтобы оставить для себя последний патрон?

В афганской командировке мне постоянно приходилось летать. Экипажи транспортных самолётов были грубоваты и, как правило, подшофе. В Союзе такое считалось ЧП, но через пару месяцев я понял, каково лётчикам по нескольку раз на дню взлетать и садиться, реально рискуя быть сбитыми с соседних гор. Однажды на взлёте командир «антошки» пригласил меня в гермокабину, завинчиваясь в непредсказуемое азиатское небо, включил японский кассетный магнитофон с песней Аманды Лир, а чуть позже объяснил: это песня-талисман, верим, что с ней нас не завалят.

А ещё все мы буквально молились на вертушки – они всегда поддержат, вывезут, спасут. До сих пор удивляюсь, каким чудом сел в заснеженных горах тот вертолёт-подранок… Возвращались в сумерках из высокогорного кишлака, метеоусловия на грани фола, но так больше шансов проскочить. Когда обходили скалу, похожую на кариозный зуб, к вертолёту потянулись из туманного ущелья разноцветные трассы крупнокалиберного пулемёта ДШК… Машина надрывно тряслась, казалось, вот-вот развалится, и суровые люди с боевыми наградами в салоне кричали и даже плакали… Каким же чудом лётчик тогда посадил сбитый вертолёт?

А потом была ночь в круговой обороне в базальтовых глыбах под огромными лохматыми звёздами, и в космической тишине чувствовалась кошачья поступь чужих людей, крадущихся звериными тропами к месту падения боевой машины.
На рассвете явились спасительные вертушки. Одна машина кружила над местом аварии – рискуя собой, прикрывала другую, принимающую на борт замёрзших отчаявшихся шурави…

И ещё было возвращение в Союз в пугающе пустом чреве огромного транспортного «Руслана»: салон самолёта был похож на пустое футбольное поле, в иллюминаторы весь путь светило яркое мартовское солнце, и на подлёте к Ташкенту мы с радостью первооткрывателей увидели, что не пикируем вниз, на взлётно-посадочную полосу, сквозь перистые облака, отстреливая тепловые ракеты-ловушки, а плавно снижаемся. Значит, под могучими крыльями серебристого гиганта стелется земля, не опалённая войной…

Однажды в Крыму мой друг Витёк развернул топографическую карту и азартно воскликнул:
– Смотри, вот в горах чуть восточнее Ялты – деревня с припиской «никто не живёт»! Ты такое хоть раз видел? Махнём? Да хотя бы и сейчас! Делов-то – сто километров!

Мягким осенним днём мы завинтились по серпантину в горы. Село отыскали быстро, оно действительно было необитаемым… за исключением единственного дома. Худущий седой старик в берете стоял у калитки и с любопытством смотрел на нас.

– Инжир есть, ребята! Хороший спелый инжир, такого на рынке не купите. Недорого возьму.

Мы купили ведро прохладных фиолетовых плодов, а потом ещё долго сидели со стариком в беседке, рассказывая последние севастопольские и крымские новости, и ели удивительно вкусный инжир, которым дедок нас уже просто так, от души, угощал.

Неожиданно выяснилось, что старик – отставной лётчик. И не просто лётчик, а испытатель, прослуживший много лет в засекреченном центре. На мой наивный вопрос, встречается ли он с однокашниками по училищу или с коллегами, седой собеседник грустно улыбнулся:
– Так не с кем встречаться. Все давно побились… А кто не побился, тот помер от стрессов. Один я остался – ни однокурсников, ни сослуживцев… Чего живу в этой глуши? Жене здесь комфортно. Четыре инфаркта у неё от ожидания меня с неба. Вот и живу теперь тут, для своей старухи…

А потом появилась она, но не подошла к нам, а сердито стучала кастрюлями под навесом летней кухоньки. А когда мы уезжали, долетели до нас обрывки её ворчания: бабуля упрекала мужа, что слишком дёшево, почти задарма продал инжир.

С тех пор я не бывал в том селении. Прошло семнадцать лет, но мне кажется, там всё ещё длится глухая тёплая влажная осень, в которой одинокие старики будут жить вечно.

В начале восьмидесятых в наш гарнизон приезжал полковник – лично обкатывал новый истребитель на тренажёре вертикального взлёта.

– Представляешь, взлетел и сел двенадцать раз, а денег отгрёб на трёхкомнатный кооператив! – не без зависти говорил начфин нашей авиабазы.

В тот же день, гуляя с приятелем-пилотом по пляжу, мы заприметили этого полковника.

– Давай подойдём! – предложил товарищ. – Уж больно пообщаться хочется.

Испытатель оказался неразговорчивым, впрочем, причина тому была:
– Простите, ребята, но мне хочется побыть в одиночестве… Друг у меня разбился. Вчера… Вечером вылетаю на похороны. Деньги, все, что получил, его семье отвезу.

– Кабина боевого истребителя иногда кажется мне домом, – сказал как-то знакомый пилот. – Удивительный сплав уюта и надёжности. Впрочем, не забываешь о том, что порой достаточно сущего пустяка, какого-нибудь винтика, шурупа, воздействия извне, и эта же кабина станет моим гробом.

Помню, при мне упал истребитель вертикального взлёта: сначала завис, потом как-то неуклюже клюнул носом, в тот же момент пилота автоматически катапультировало вместе с креслом. Когда к нему подъехали, он сидел в сухой аэродромной траве и хохотал. Казалось, легко отделался – всего лишь порвал рукав комбинезона да расцарапал руку, а смех удалось унять только тремя инъекциями…

Мы поднимаемся по лестнице на пятый этаж офицерского общежития. Мы – это командир эскадрильи, замполит полка и я, лейтенант медицинской службы, с сумкой первой помощи. Сумку мне приказали взять, она может понадобиться: нам предстоит сообщить милой молодой женщине, что её муж, пилот морской авиации, больше никогда не поднимется по этим ступенькам. Я часто встречал супругов в этом подъезде, когда они, улыбаясь, спускали или поднимали вверх детскую коляску с беззаботно спавшим щекастым малышом. Теперь мне хочется, чтобы эта лестница никогда не кончалась.

Она стоит в дверном проёме с приветливой улыбкой, не осознавая, зачем к ней пришли комэск, замполит и доктор с медицинской сумкой. Замполит начинает говорить… Какие-то общие неуклюжие дежурные газетные фразы… «При освоении новой техники… Мужайтесь (это ей-то!)… Никогда не забудем…»

Она продолжает слушать, по-прежнему улыбаясь, потому что всё, о чём говорит подполковник, адресовано не ей, а кому-то другому. Всё так же улыбаясь, она закатывает глаза, падает на пол, и мы с комэском едва успеваем её подхватить.

Несколько лет мне снилась эта лестница, её улыбка и заполошный вопль замполита: «Нашатырь! Дайте ей нашатырь!»

Друзья моей юности – весёлые военморлёты Юрик и Шурик любили подшофе горланить свой вариант детской песенки:
Дружат в море корабли
И пилоты всей земли!
Со-олнышко смеётся!
Светит всем пило-отам!

Увы, солнышко всем нам светит по-разному. И пилоты всей земли вовсе не дружат… Но чтобы понять это, надо было прожить жизнь.

Пилот Юрик давно погиб. Пилот Шурик вышел на пенсию и, говорят, поёт шансон в одном из ресторанов областного центра средней полосы России.

Могилы моряков часто украшают якорями: символ последнего причала, земли… Пропеллеры на могилах пилотов – символ того, что полёт продолжается.

А некоторые, те, что внизу, пилотам завидуют: красивая форма, кожаные куртки, высокие оклады, горький лётный шоколад…

Владимир ГУД,
Санкт-Петербург
Фото: PhotoXPress.ru

Опубликовано в №48, декабрь 2015 года