Если захочешь, вернёшься
29.12.2015 17:59
Имею я право хоть раз в жизни не встречать Новый год?

Если захочешь, вернёшьсяПриятеля моего как-то раз занесло в женский монастырь. И слово «женский» здесь не играет никакой роли и не предполагает иронии в дальнейшем повествовании, хотя можно было бы двинуться и по этому порочному пути.

С таким же успехом мой герой мог оказаться и в мужском монастыре, при условии наличия пианино или рояля в стенах монастыря. Поскольку герой мой был настройщиком, обременённым городом в лице Москвы, семьёй в лице властной супруги-матери, подобной ей же дочуры-студентки и вяло растущих безразличных близнецов.

– Только Сонька меня понимает, – часто жаловался он мне, имея в виду свою ленивую плоскомордую кошку. – Живу как в тюрьме, – становясь излишне откровенным, он, по-видимому, путал меня с Сонькой, пушистой и молчаливой.

И в очередной раз, подпалив крылья в адском семейном очаге, он рвался подальше от дома, благо положение свободного настройщика всячески этому способствовало. И монастырскому звонку из близлежащей области он очень даже обрадовался и зачем-то поставил меня в известность о предстоящей поездке:
– Ухожу в монастырь! – торжественно заявил приятель. – Может, это судьба! Имей в виду, буду держать тебя в курсе! – угрожающе добавил он.
– Своим сказал? – забеспокоилась я.
– Не-е, не сказал – от греха подальше, а то проклянут на дорожку. Помнишь, как я осенью за грибами съездил? Чуть на тот свет не отправился. Я теперь лосей ненавижу: тупые, как коровы. Ещё и ножичек свой любимый потерял. А она мне до сих пор – «развлекаться ездил»! Скажу – в Сколково еду, тут сразу ясно, что по делу. А то они вообще считают, что отец у них не работает, только на пианинке играет. А когда я играл-то? Ну, ты знаешь, я дома вообще не играю. Запрещено! Я уже и без звука приноровился – так Сонька бежит за ноги кусать. В общем, буду тебя в курсе держать. Там у них четыре инструмента, пока доеду, пока настрою, может, заночевать придётся.

На следующий день, часов в девять утра, раздался звонок:
– Привет, я на месте! Знаешь, а здесь так необы-ы-чненько! Купола такие разноцветные, Матушка Стефа-а-ния, соба-а-чки симпатичные бегают. Вот я играю тут с одной… Теперь брюхо ей чешу… Сонька достала меня уже! Я всю-ю жи-и-знь собаку мечтал иметь! А живу всё время с кошками. «Кто гулять будет?» Да я и буду гулять. Нет, нельзя мне собаку – запрещено. А здесь вон полно собак! Любую выбирай и занимайся с ней – никто тебе слова не скажет.

И, знаешь, воздух здесь какой-то особенный. Пахнет чем-то – не пойму. Может, литургией? У них литургия сейчас, матушка Стефания поёт, и ей некогда мною заниматься, после литургии сказала подойти. Я тоже с ними постоял, попел. Ну, так просто, без слов, повыл немного – слух-то у меня есть, да и голос. Вот когда я последний раз пел в голос? Это всё миф о пении в ванной. Пробовал я, так мои все сбежались, даже близнецы задницы от компьютера оторвали: заткнись, папочка. А здесь нормально: все только оглянулись и посмотрели на меня с пониманием. Необычненько, знаешь. Ну, я тебе ещё позвоню. Чем же тут пахнет – не пойму…

Часа через два опять звонок.
– Матушка Стефания меня кашей манной накормила. Я думал, только чай попить, а она – нет, кашу ешь. А я вообще не помню, когда кашу манную ел. Если ем, то гречку с котлетами или с тефтелями, рис с курицей. А мне, может, манки всегда хотелось. Я даже комочков не боюсь! Брат боялся в детстве, а я – нет, глотал себе спокойно или ему в тарелку подбрасывал.

А Стефания видит: я всю кашу выскреб – так добавки принесла, и никаких тебе «жрать меньше надо».

А варенье у них какое необы-ы-чненькое! На варенье вообще не похоже, как будто карамель расплавленная. Стефания говорит: ешь, сёстры сами варили, мы, говорит, если варим что, так по пятьсот банок. Поняла? По пятьсот! И секрет приготовления мне открыла. Тебе скажу, так и быть. Яблоки тоненько резать надо, в миллиметр толщиной, тогда получится как карамель. Сёстры сами режут.

А у нас яблок на даче в этом году завались было, всё сгнило. «Тебе надо, ты и вари своё варенье», – говорит. Так я компот сварил один раз. «Пошёл вон, – говорит, – всю кухню уделал». Запрещено мне варенье! Она микроволновку новую купила. Что ты думаешь? Запрещено!

В трапезной у них тоже чем-то непонятным пахнет. Стефания говорит: манной кашей. Ну, пока, до связи.

Вскоре он опять перезвонил.

– Слушай, я решил не брать за работу. Я сейчас только одно настроил, а Стефания уже суёт. Я ей – нет, не возьму, а она – бери. Не возьму, говорю, а она – бери! Я ей говорю: обеспеченные столько не дают, а она мне – бери. Разменяйте, говорю, я хоть половину возьму. Вот сейчас жду – менять пошла. Но я только за одно возьму, остальные – благотворительно. Я всегда мечтал благотворительностью заняться. Яблоки мечтал в детский дом отвезти! «Роспотребнадзор не пропустит», видите ли.

Знаешь, я пианино-то настроил, стал играть. А сёстры подошли, слушают, они же музыкальные все, поют. Ну, ты знаешь, я своих пытался научить. Так эта доченька назло мне на ударных стала учиться, а близнецов – вообще бесполезно, спасибо хоть, зубы чистить научились к пятому классу.

А сёстры слушали, слушали – так приятно. Говорят, атмосферу я им создаю, они как раз морковку тёрли, капусту резали, свёклу – на борщ, короче. Так всё бросили – подошли, слушают. Кстати, средний возраст, Стефания сказала, – двадцать пять – тридцать пять лет. Так необычненько…

Потом морковки, капусты мне целую тарелку дали. И хлеб, говорят, возьми. А я – нет, без хлеба буду. А одна мне говорит: правильно, дома хлеб есть будешь – и хохочет так ласково. Дома-то я, правда, всё с хлебом лопаю. Аж тошнит уже от этого хлеба. И мясо, мясо, мясо! Мясо – это вообще беда. А сёстры такие простые, милые. Я таких милых сестёр вообще никогда не видел! Живу с двумя овчарками, ещё если тёща приедет – вообще бультерьер, спасайся кто может. А эти «двое из ларца» – ну просто никакие, без эмоций, хоть обпинайся – один чёрт, в кого такие – непонятно.

Слушай, я сейчас опять на улицу вышел, воздух прямо сладкий какой-то. Чем-то сладким пахнет, не пойму…

Вечером он позвонил снова.

– Привет! Я на вечерней службе был. Крестик мне на лбу нарисовали маслом каким-то. Так необычненько. Это обряд у них такой на вечерней службе.

Гуляю я сейчас, всё настроил, денег не взял. И вот, знаешь, не пойму, после службы все куда-то разбежались. Представь, я на улице совершенно один, ни сестёр, ни рабочих, ни собак. Вот куда все делись? Непонятно, да? Тебе тоже непонятно? На улице темень, и я совсем один. Да я и не помню, когда вот так просто один гулял. По магазинам всё гуляю, и то со списком. А один-то когда? А вот и не помню!

И запах этот. Пора бы принюхаться, думаешь? Да я вроде принюхался, а он опять появляется. Ладно. Здесь у них ещё ужин должен быть, ужинать-то, наверно, все придут. Тут две трапезные: одна – для сестёр, другая – для паломников. А Стефания мне, знаешь, что рассказала? Когда монахинями становятся, надо специальный головной убор носить, а он подбородок сильно жмёт. И когда ешь, мешается, рот открывать неудобно, а потом ничего, привыкаешь.

Так просто она это всё рассказывает, не стесняется, ну и я с ней кое-чем поделился, наболевшим, так сказать. Не спрашивай, о чём. Всё равно не скажу! Ты хоть и хороший человек, и выслушать можешь, но у тебя на всё своё мнение имеется. И, кстати, высказывать его совершенно необязательно! А Стефания слушает, всё принимает, как будто в себя впитывает. А ведь могла бы и осудить, плюнуть и уйти по делам или послать меня Богу молиться. Ладно, ну тебя, ужинать пойду.

Среди ночи раздался звонок, и я точно знала, кто это.

– Разбудил? А я в домике для пало-о-мников! Один в комнате! И в домике – один! Я вышел, походил по коридору. Там ещё несколько комнат, заглянул – нет никого. Да нет, мне не страшно, просто необычненько как-то. А я и не помню, когда один дома оставался! Чего не сплю? Чего, чего – уснуть не могу. Уже и акафист почитал, тут у них книги на полочке стоят. Какой акафист? А ты вообще знаешь, что такое акафист-то? Скажу сейчас, какой акафист… Вот тебе дословно: Акафист Пресвятой Богородице перед Ея иконой, именуемой «Прибавление ума». «Как раз для тебя, как раз для тебя…» А может, и для меня, и что теперь? Как я сейчас определю, прибавилось ума или убавилось?

Вот как лягу, как усну! А утром посмотрим. Я, может, вообще не помню, когда книгу в руки брал. И чтоб вот так спокойно перед сном полежать, почитать на кровати.

Ты вообще знаешь, что я на кровати уже семь лет не сплю? На полу я сплю! «Почему, почему» – из принципа! Один раз прогнали, с тех пор сплю на полу. Хотел на диване – нельзя! Запрещено! Продавлю я его, видите ли! Так я и сидеть бросил на диване. Пускай сами сидят! Вот уже второй диван, а я так и не присел. Как-то привык уже на полу…

Чего зеваю? Да поговорил с тобой, и что-то в сон клонит. И запах опять этот… Молоком как будто парным пахнет… Ладно, буду баиньки. И тебе спокойной ночи. Да позвонил я своим, не волнуйся! Что сказал? Сказал, Серёга, друг мой, который на Рыбинке живёт, ногу сломал. На какой Рыбинке? На Рыбинском водохранилище. Надо же другу помочь, вот я теперь ухаживаю за ним. Ты что – против? Да спи уже!

На следующий день он опять позвонил из монастыря.

– А я в воскресную школу ходил! При чём тут ликвидация безграмотности? Меня как преподавателя Стефания пригласила. Детки пели, а я им подыгрывал. К Рождеству готовятся. Они же наш Новый год пропускают, до Рождества терпят.
Я вот тоже подумал: зачем его встречать? Вот что толку? Каждый год одно и то же! Одно и то же! По магазинам как заводной. И всё это режешь, режешь как проклятый. Я потом на этот майонез год смотреть не могу! И подарки, подарки – денег море уходит. Этим – надо, и этим – надо. А двенадцать пробило – скорей жрать, пить, петарды, опять жрать-пить, потом ещё раз прогуляться зачем-то, если не поругались, конечно. Вот один год, помню, со всеми поругался, детей наказал. Так хорошо было, никто меня не трогал, не беспокоил. Они меня в комнате заперли, но тогда ещё тесть живой был. Он мужик здоровый, что мне с ним спорить.

В общем, я решил здесь Новый пересидеть. Имею я право хоть раз в жизни не встречать Новый год? Имею!

Кстати, запах тот вчерашний так и преследует меня. Я уже мужиков тут, рабочих, спрашивал. Ничего не чувствуют. Ничем им тут не пахнет особенным. Ну, это ладно… Я вот что решил: не звонить тебе больше. Не буду тебя больше беспокоить. И, как там у вас говорится, с наступающим!

Но через три дня он перезвонил.

– Я понял, чем тут пахнет! Чем? А угадай! Не угада-а-ешь! Свободой! Свободой тут пахнет! И чем они все были недовольны, эти боярыни Морозовы с царевнами Софьями и Лопухиными? Вот скажи мне – чем? Не знаешь? А я тебя всё равно благословляю! И возражения не принимаются!

К Новому году не вернусь, не уговаривай и не звони мне тридцать первого!

Тридцать первого он позвонил сам.

– В Москву еду! «Не выдержал, не выдержал». Я-то выдержал, Стефания не выдержала. Взмолилась: поезжай домой, никуда от тебя свобода наша не денется, всегда вернуться сможешь, говорит, погостить. Может, и правда не денется… А ты как думаешь?

Светлана ЕГОРОВА
Фото: PhotoXPress.ru

Опубликовано в №51, декабрь 2015 года