Деточки отца Серафима
08.03.2016 00:00
Вот кто молился о судьбах своих земляков

Деточки отца СерафимаСобрались мы как-то всей семьёй. То есть, конечно, не всей, только ближний круг: брат с женой и детьми, я с отпрысками и мама с папой. Итого одиннадцать душ набежало. Решили съездить на мамину малую родину, в село Ракитное Белгородской области. Там она родилась, там окончила школу, а потом уехала учиться в Головчино. Уже оттуда по распределению попала на сахарный завод в посёлке Октябрьский, где вышла замуж за нашего папу и родила нас с братом. Туда же впоследствии забрали бабушку.

Однако крестить своих детей мама возила в родные края. Там в те годы ещё служил в Свято-Никольском храме удивительный старец – архимандрит Серафим, при рождении Димитрий Тяпочкин. Верующие люди всей страны знали его как человека, которого Господь наделил даром врачевания душевных и телесных недугов.

Решение о служении Богу он принял ещё в детстве, когда увидел в храме поразившую его икону Серафима Саровского. Сказал отцу, что хочет стать таким, как этот святой. Вскоре Димитрий был принят в духовное училище, затем блестяще окончил Холмскую духовную семинарию и поступил в Московскую духовную академию. С 1921 по 1936 годы отец Димитрий служил благочинным в Днепропетровской области. Много испытаний выпало на его долю: в голодные тридцатые годы потерял двух сыновей, умерла от туберкулёза жена. В 1941 году отец Димитрий был приговорён к десяти годам лишения свободы за тайное исполнение церковных служб. По прошествии этого срока следователь спросил его:
– Чем ты будешь заниматься на воле?
– Тем же, чем и занимался, – служить Богу, – ответил батюшка.
– Ну тогда посиди ещё.

И ещё пять лет отец Димитрий провёл в ссылке, в северном городе Игарке. Но годы лагерной жизни среди настоящих преступников не сломили его. После освобождения отец Димитрий вернулся в Днепропетровск, где в течение нескольких месяцев служил настоятелем храма. А в 1961 году встретился с епископом Курским и Белгородским Леонидом, от которого получил приглашение служить в его епархии. От владыки Леонида он принял постриг с именем Серафим, в честь святого, которого почитал с детства.

С первых же дней его пребывания на новом месте в Ракитное потянулись многочисленные почитатели и духовные дети мудрого и смиренного старца-наставника. Несмотря на то что Свято-Никольский храм находился в полуразрушенном состоянии, туда всегда приходило много народа, царила атмосфера праздника, что в те времена было редкостью. Незнакомые люди приветствовали друг друга, улыбались и беседовали как старые друзья, с радостью трудились на церковном дворе. Многие болящие и страждущие находили здесь приют, и всякой живности было хорошо под покровительством отца Серафима – и пташкам, и кошкам. Даже мух не разрешал бить батюшка: «Им жизнь Бог дал – не нам забирать!»

Во время благоговейных богослужений и сердечных проповедей плакали и сам священник, и все прихожане. Но более всего запомнилась людям его беспредельная, всепрощающая любовь, которая позволяла видеть человека насквозь. И давать спасительные советы, следуя которым люди вновь обретали себя, исцелялись – иногда на глазах, иногда через месяцы. Ко всем людям он обращался ласково, с теплотой: «Деточка».

Мне повезло, я – одна из тех деточек, которых отец Серафим своими руками вынимал из крестильной купели, которым мазал пяточки душистым елеем и надевал нательные крестики. На крещении моего брата батюшка смог только присутствовать и читать молитвы, потому что был уже очень немощен – к службе его приводили, поддерживая под руки.

И по сей день его духовные дети тянутся к нему со всех уголков России и ближнего зарубежья.

Вот и в тот день мы застали у могилки старца группу паломников. Как в былые времена, незнакомые люди улыбались, приветствовали друг друга и беседовали как старые друзья. И моя мама разговорилась с какой-то пожилой женщиной.

– А вы его разве помните? – сомневалась старушка.
– Конечно, помню. Он ведь деток моих крестил.
– Кого? Её? – кивнула старушка в мою сторону. – Не может быть, молода больно, батюшка наш давно упокоился, её и на свете-то не было.
– Может, может, – вмешался в разговор отец. – Это она его молитвами так хорошо сохранилась.

Позже мы всей ватагой отправились на поиски дома, в котором жили наши родные, и по дороге заблудились. Всё же больше тридцати лет прошло с тех пор, как родители бывали в этих краях, за это время село изменилось до неузнаваемости. Пока колесили по окрестностям, натикало четыре часа. Жара, дети проголодались, начали капризничать, поэтому радости нашей не было предела, когда на глаза попался маленький домик с надписью «Продукты». Перед магазином стояли столики и лавочки. Мы решили купить какой-нибудь еды и покормить детей.

Отец остался возиться с машиной, брат и невестка занялись рассадкой детворы, мама зашла за угол осмотреть местность, а я отправилась за продуктами. Пробыла в лавке минут пятнадцать. Возвращаюсь – все смирно сидят за столом, смотрят голодными глазами, ждут обещанных бутербродов. Все, кроме мамы.
– Где же бабушка? – спрашиваю детей.
– А она пошла что-то посмотреть и ещё не вернулась.

Интересно, что можно рассматривать за углом дома в течение пятнадцати минут? Прошу брата:
– Сходи, поищи. Всё-таки жарко, здоровье у мамы слабое, да ещё воспоминания могут нахлынуть. Как бы ей плохо не сделалось.

Он пошёл – и точно! Через пару минут тащит её под руки. Мама плачет, трясётся, задыхается, слова сказать не может. Усадили мы её на скамейку, кое-как отпоили, откачали, спрашиваем:
– Что стряслось-то?
– Подвал нашла.
– Какой ещё подвал?
– Куда мамку выносили.
– Как так? Что значит «выносили»?

Вся семья в недоумении. Бабулечка наша, Мария Гавриловна, жизнь прожила трудную, но умерла дома, будучи в летах, среди близких людей, и выносили её только на кладбище.

Родилась она в курской деревне Булгаковке, потому и фамилия у неё Булгакова. В тех краях все Булгаковы, и почтовое отделение тоже Булгаковское. Бабушка была средней из трёх сестёр, до войны жила и работала в родной деревне. Война прошлась по Булгаковке перекрёстным огнём, баба Маня рассказывала:
– Устретились на яру наши и немсы, с пулямётов стреляють бес прярыва. Немсы с той стороны, наши – с энтой, а в яру мы залягли, у снег поховались и не шелохнёмси.

Так она пролежала в снегу двое суток, не шевелясь. В итоге наши одержали верх, бабушка и все, кто остался в живых, вернулись в свои дома, но отмороженные ноги не давали ей покоя всю оставшуюся жизнь.

После войны бабушка вышла замуж и переехала к мужу в Ракитное, но беды не оставили её и в мирное время. Первого ребёнка родить не смогла. Малыш перед родами весил почти шесть килограммов – и это в голодное послевоенное время! – кесарево тогда в деревнях не делали, плод врачи вынимали по частям. Во второй раз ребёнок весил пять с половиной килограммов, бабуля промучилась больше суток и родила девочку уже неживой. Только в третий раз младенец выжил, его вынимали щипцами, но всё обошлось благополучно. Это был мой дядя, Анатолий, после него родилась моя мама, Валентина, а потом – их сестра, Ольга.

Характер у бабули оказался боевой и суровый, а муж достался непутёвый – ленивый и гулящий. То уходил, то возвращался. И после рождения третьего здорового ребёнка она «наладила яго оконщательно». Детей воспитывала в одиночку. От зари до зари пропадала на двух-трёх работах, подросших детей оставляла на хозяйстве, маму уже с девяти лет пристроила работать в клуб уборщицей. При такой жизни даже от самого крепкого здоровья мало что остаётся. Бабушка часто болела.

Как-то летом нашу бабу Маню, тогда ещё просто Гавриловну, положили в стационар местной больницы с сердечным приступом. Лечили долго и не очень эффективно. Её младшую дочь, Олю, забрала к себе в Булгаковку тётя, бабушкина сестра. Старшего, Анатолия, добрые люди пристроили в колхоз водовозом, чтобы тот заработал хоть какие-то копейки для семьи. Над шестилетней Валентиной взяла шефство соседка, воспитательница детского сада. Утром она забирала девчушку с собой на работу, вечером приводила домой, иногда отпускала её побегать и навестить маму в больнице.

Однажды бабушке стало совсем плохо, она потеряла сознание, лечащий врач её осмотрела и констатировала смерть. Больница в тот момент оказалась переполнена, людей размещали даже в коридорах, поэтому бабулю сразу же велено было перенести в морг. А моргом служил погреб, расположенный на больничном дворе.

Сколько пролежала наша Гавриловна в погребе, точно неизвестно, но в прохладном помещении она очнулась. Сначала в темноте не могла понять, где находится, потом постепенно, ползком, на ощупь добралась до двери, которая была заперта. Начала кричать и колотить в дверь. Проходившая мимо медсестра услышала шум, испугалась, позвала людей, дверь открыли, бабушку вернули в палату. Но после пережитого ужаса она от дальнейшего лечения отказалась и, как только смогла, вернулась домой.

Эта скверная история тут же получила огласку, и председатель колхоза на пару с бабушкиным бригадиром хотели засудить врачиху: слыханное ли дело, у бабы трое детей, её спасать надо, а они – в морг! Но докторша вместе с главврачом приходила к бабушке просить прощения, и бабуля заявление подписывать не стала, постаралась поскорее забыть всё как страшный сон.

Уже дома, снова и снова вспоминая каждую мелочь прошедшего дня, собирая семейную историю, как пазл, из отдельных кусочков в целую картинку, мы обнаружили, что описываемые события случились в те годы, когда в Ракитном начинал служить архимандрит Серафим.

Во время ужина, когда мы все собрались за одним столом, чуть не подрались, пытаясь ответить на вопрос, что это было – врачебная ошибка или чудо исцеления. Каждый выдвигал свою версию. Отец – циник и атеист – считал это халатностью и неграмотностью врача. Невестка с братом говорили, что врачи – всего лишь люди, не всё в их власти, а такое состояние, как кома, и в современных клиниках не всегда отличают от смерти. Мама – светлая душа – верила, что Господь Бог не дал осиротеть трём малолеткам, в том числе благодаря отцу Серафиму, который день и ночь усердно молился о судьбах своих земляков.

Меня воспитывали в Стране Советов, в октябрятско-пионерских традициях. Верить в Бога было смешно, а в храм ходить – стыдно. В наследство от бабы Мани мне достался старый молитвослов на церковнославянском языке, который я если и открывала, то только лишь для того, чтобы убедиться в своей духовной безграмотности. Однако я всегда чувствовала, что жизнь моя проходит под сенью ангельского крыла, и свою судьбу воспринимаю не иначе как вереницу чудес, самых обычных и невероятных. Частенько бывало так, что дела идут хуже некуда, уже почти ни во что не веришь и совсем ничего не ждёшь. Но вдруг откуда-то из небытия тянется невидимая рука, распахивает ладонь и – ап! Вот тебе новое чудо! По чьей воле? Чьими молитвами?

Марина ЯВОРСКАЯ
Фото автора
Фото: Марина ЯВОРСКАЯ

Опубликовано в №09, март 2016 года