СВЕЖИЙ НОМЕР ТОЛЬКО В МОЕЙ СЕМЬЕ Небо и земля Это написано специально для меня
Это написано специально для меня
12.04.2016 16:52
Рассказы сельского батюшки

Это написано специально для меня– А вообще тяжёлый был год. Не припомню, чтобы раньше мы всей семьёй болели почти без продыху с января по декабрь. Сперва маме операцию сделали, потом тёща чуть не померла. Ещё и Катенька – ты же знаешь, как она родилась, – так тоже всё по больницам и по больницам. И не только у нас такие напасти. Вон, посмотришь: одни соседи страдают, другие. И на приходе верующих послушаешь, так тоже всего хватает: и скорбей, и болезней.

Продолжая смотреть в одну точку, Виктор устало машет рукой. Видно, он уже привык жить в постоянном напряжении. Человек, как известно, ко всему привыкает. Смирился с положением и не ропщет. Если и просит, так только об одном – молиться об исцелении его дочечки.

Внезапно он оживился.

– Совсем забыл! Что это я всё о своём да о своём. У нас ведь радость в общине, да какая! Аня наконец понесла! Да-да, Серёжина жена. Ты их знаешь. Теперь молимся за них всем приходом и ждём пополнения.

С Аней и её мужем Сергеем мы дружим уже много лет. И все эти годы я знал, как они мечтают о ребёнке. Но, к сожалению, пара оставалась бездетной. Предлагал им взять малыша из дома малютки, но Анечка не соглашалась и всё надеялась родить своего.

У себя в храме молодые активные прихожане сразу пришлись ко двору. Серёжу выбрали старостой, Анечка пела на клиросе и учительствовала в воскресной школе. Всё свободное время они проводили в храме. Сергей, человек по натуре деятельный, постоянно что-то придумывал, куда-то ездил, с кем-то встречался, что-то организовывал. Анечка – та совершенная противоположность большому громкому Серёже. Тихая и неприметная, всегда рядом с мужем, заботится о нём, беспокоится и (я знаю, но это между нами) печёт для него замечательные торты. Серёжа – редкий сладкоежка.

Конечно, их любили и им сочувствовали. Семнадцать лет ожидания – это много. И вот такая новость. Потому окружающие и радовались столь долгожданному и одновременно неожиданному известию. Даже те, у кого что-то не ладилось в делах, в семье или со здоровьем, отнеслись к новости как к собственной победе. Наконец-то! Десятки людей, взрослых и не очень, молились в ожидании появления маленького человечка.

– Вот такой мужик будет, – уверенно заявляли представители сильной половины человечества, – весь в отца!
– С чего это вы взяли, что будет мужик? – раздавались недовольные женские голоса. – Непременно родится девочка!

Честно сказать, мне девочки тоже нравятся, и даже больше, чем мальчики. Наверное, потому, что вокруг меня одни девчонки. В этом году был в Бресте, заехал к племяннику, у него их тоже три. А я ещё и своих четверых привёз. Вот где был виноградник. Девочки – существа ласковые, заботливые и от родителей, как правило, далеко не уезжают.

Было время, мне самому, тогда ещё подростку, пришлось растить племянника. Но, наверное, это было слишком давно, и я забыл, как это – радоваться мальчикам.

Приблизительно через неделю после того, как я узнал об Аниной беременности, меня пригласили в соседний город послужить молебен в часовне при университете. Среди клирошан я сразу заметил Анну и подошёл к ней. Та подняла на меня глаза, я заглянул в них и увидел, как она счастлива. Счастлива в эту минуту, в этот час и все последние дни и недели.

Счастливую женщину легко узнаёшь по глазам. Внешне она остаётся прежней, а вот глаза у неё другие.

Благословил и тихо шепнул на ухо:
– Мы с матушкой радуемся за вас с Серёжей. И молимся.

В обычной ситуации Анечка при разговоре редко смотрит в лицо собеседнику. В этот момент она хоть и смутилась, но глаз не опустила. Молча улыбнулась в ответ на моё приветствие.

В середине декабря я заказал на епархиальном складе календари на следующий год и должен был ехать забирать, но помешали обстоятельства. Ищу, кто бы мог выкупить мой заказ, и узнаю, что Серёжа, Анин муж, как раз собирается в епархию. Вечером набираю его номер и прошу: выручай.

Во время разговора слышу рядом с Серёжей Анечкин голос и хочу её поприветствовать. Наверное, чисто интуитивно у каждого из нас возникает такое желание. Даже через расстояние, по телефону, хочется прикоснуться к счастливому человеку. Особенно если тебе всё чаще приходится иметь дело с человеческой бедой.

– Серёжа, кто это там рядом с тобой? Анечка? Хочется поздороваться! Если можно, передай ей трубку.

Слышу, как Серёжа зовёт Анечку к телефону, и в ответ её резкое «нет».

– Батюшка, прости, она убежала к себе в комнату.

Ну, убежала, и ладно. У беременных это бывает.

Через день заехал к Сергею на работу, забрать календари. Пока дожидался на проходной, разговаривал по телефону и не заметил, как он появился. Такой же улыбающийся, уверенный в себе. Мы обнялись.
– Как хорошо, что ты позвонил! Накануне Рождества сделать доброе дело, да ещё священнику, – разве это не милость Божья?

Направляемся к его машине. Продолжая о чём-то рассказывать, он открывает багажник, отдаёт мне календари и, что-то вспомнив, резко замолкает. Затем продолжает:
– На Анечку не обижайся. Беда у нас. Замер младенчик. И она, мне кажется, с того дня тоже замерла.

Меня будто ледяной водой окатили. Слушаю и не понимаю: Сергей сам-то осознаёт, что случилось? Трагизм ситуации так не соответствовал улыбке, не сходившей с его лица, что я подумал, будто он юродствует. От отчаяния юродствует. Вошёл человек в привычный для него образ весельчака и балагура и не выходит. Даже если на душе от боли черным-черно, продолжает улыбаться и шутить.

– Аня замерла, а ты как, держишься?
– Поначалу тоже жить не хотелось. Мыслей в голове – целый рой. И самое страшное – упрёк Ему: как же так, Господи? Хорошо, я согласен, мы грешники, вне всяких сомнений. Ну Сам посуди: кто ещё столько времени отдаёт приходу? Мы с женой постоянно на службах в храме, или с батюшкой в детском доме,

или в школе, или куда-нибудь отправляемся с приходскими детьми. Всегда и везде мы служим Тебе. Если что-то для себя и просили, то всего лишь одно – дай нам ребёнка. Нет, почему у каких-нибудь алкоголиков детей – как горошин в стручке, а у нас – никого. Совсем никого. Мы же не алкоголики, а Ты и этому ребёнку не позволил появиться на свет. Знаешь, Господи, Ты просто неумолим!

Дома старался вести себя как обычно и в храм продолжал ходить – правда, больше по инерции. Лучше быть в церкви с людьми, чем валяться дома на диване перед телевизором. И Анна должна была видеть меня всё тем же, любящим и надёжным. Одна отрада – моя работа и мои станки, резцы, фрезы. Я работал и не хотел возвращаться к действительности, боялся наделать глупостей или тронуться умом. А Он понял меня, пожалел и утешил.

– Утешил? Ты думаешь, Он тебя утешил?
– Думаю, что да. По-другому не объяснить. Я никому, кроме тебя, об этом не рассказывал. Боюсь, посмеются и скажут: ерунда всё это. А для меня это была встреча с Ним. Встреча, после которой снова захотелось жить.

– Через десять дней после случившегося командировали меня на завод в соседний город.
Сергей произнёс хорошо известное название предприятия, в советские годы гремевшего на всю область, и не только на область. Завод был уникальный, сколько раз его по телевизору показывали. Продукция разлеталась по стране и уходила на экспорт. Необходимые кадры готовили самостоятельно, многие работники без отрыва от производства здесь же, на месте, получали высшее образование.

Серёжа рассказывал, а я вспомнил, что очень давно сам бывал на этом заводе. Тогда мне впервые показали станки с числовым управлением.

– Мы заказали у них кое-что, нужное для работы, и я должен был забрать. Приезжаю на завод. Ты был там когда-нибудь? Ага, значит, представляешь это множество цехов из белого кирпича. Посмотрел и ужаснулся. Будь жив Тарковский, сейчас на территории бывшего завода он мог бы смело снимать ремейк своего знаменитого «Сталкера». Вход свободный, бывшая проходная заколочена досками. Заезжаю на территорию, и мне становится по-настоящему страшно. Когда-то здесь работали тысячи людей, сейчас – никого. Вообще никого. Иду вдоль разрушенных корпусов. Кругом кучи мусора, колотый кирпич и битое стекло. Металл и всё, что можно было унести, уже растащено.

Хожу десять минут, двадцать. Понимаю, что где-то здесь, в каком-то уцелевшем уголке, теплится жизнь и трудится какая-то артель. Не зря же меня сюда направили. Кто-то же должен производить заявленную продукцию. Хожу и высматриваю свет в окошках. Но света нет, и окон нет. Вернее, проёмы от окон присутствуют, но пустые и безжизненные.

Долго я так ходил и наконец взмолился:
– Господи, пошли мне хоть одну живую душу! Не зря же я сюда ехал.

Вдруг вижу: стремительно бежит человек. Главное, в рабочей спецовке. Значит, местный и, скорее всего, из тех, кого я разыскиваю. Кричу ему:
– Эй, погоди! Мне то-то и то-то нужно. Подскажи, где искать.

Он мне рукой направление показал и сразу пропал. Вот, думаю, прямо как сказочный гном, появился и тут же бесследно исчез.

Делать нечего. Пошёл в сторону такого же длинного полуразрушенного корпуса. Захожу в проём, где раньше были ворота, и иду по тёмному коридору. Хорошо ещё, из оконных проёмов внутрь помещения попадает дневной свет, я ориентируюсь и обхожу места, где можно запросто споткнуться и упасть. На полу старая плитка, ещё советского образца. Видно, её тоже пытались сколоть – отвезти куда-нибудь на дачу. Но не получилось: уложена на совесть. Зато дырок кругом наковыряли.

Иду дальше. Коридор сужается, окон больше нет. Кругом темнотища. Достал телефон и включил подсветку. Продвигаюсь чуть ли не на ощупь. Замечаю впереди луч света. Ага, понимаю, снова окно.

Подхожу ближе. Действительно бывшее окно, благодаря которому внутрь проникает свет. Вижу огромную кучу строительного мусора высотой метра два с половиной. А могла бы быть и больше, благо потолки в помещении позволяют. На самой куче, будто на пьедестале, стоит пустая трёхлитровая банка. На банку наклеен листок чистой белой бумаги с надписью чёрного цвета. Подхожу ближе. Вижу, что надпись не от руки, а нанесена типографским способом. Среди мусора и всеобщего разорения белый листок показался мне странным и неуместным. Интересно, что там написано?

Со зрением у меня всегда было не очень. Подошёл как можно ближе, а всё одно никак не рассмотрю. Пришлось лезть наверх. Неудобно, мелкие обломки кирпичей осыпаются из-под ног. Я боюсь упасть и почти ложусь на груду мусора. Едва дотягиваюсь до банки – и вот наконец она у меня в руках. Обычная стеклянная банка, только без дна. Донышко снизу отколото идеально ровно, словно кто-то взял и отсёк его острейшей саблей. Читаю слова, напечатанные чёрной типографской краской.

Читаю и не могу понять, как здесь, в мусорной куче, очутилась эта странная стеклянная банка, ещё и с такой надписью. Как и зачем она сюда попала? Непонятно. Хотя если это персонально для меня, тогда очень даже понятно.

Смотрю на надпись и чувствую, как у меня непроизвольно наворачиваются слёзы. Беру этикетку за уголок и пробую отклеить. На удивление легко отделилась от стекла, я свернул её и положил в бумажник. Теперь ношу с собой. Когда накатывает отчаяние, достаю и читаю.

– Покажи мне её. Я тоже хочу прочитать.

Серёжа открывает кошелёк, достаёт листок белой бумаги и протягивает мне. Я разворачиваю его и читаю такие знакомые слова: «Бог есть любовь».

Протоиерей
Александр ДЬЯЧЕНКО
Фото: PhotoXPress.ru

Опубликовано в №14, апрель 2016 года