Белая пена апреля
13.04.2016 23:07
Белая пена апреляНесколько лет назад мы с супругой побывали на Кипре. Причём не просто так, а с определённой «фишкой». Извините за жаргон. Рассказываю.

Кипр, как известно, – остров Афродиты. Греческой богини любви. Всё это, конечно, очень трогательно и романтично. Но, если разобраться, страшновато. Судите сами.

Началось всё, как мы помним, с того, что бог Кронос отрезал, пардон, причинное место богу Урану. Своему, замечу, родному папе. Причём, что характерно, по требованию мамы – Геи. Неслабо, да?

Высокие отношения.

Отрезал сын папе это самое хозяйство серпом. Потом сын взял папино хозяйство в левую руку (правой побрезговал) и вместе с серпом, чтоб освободиться, надо думать, от улик, зашвырнул подальше в море.

Ну, всё, что там, в папином хозяйстве, содержалось, естественным путём слилось в море. Около острова Кифера. Море, разумеется, тут же бурно запенилось. Потому что папа был мужчина темпераментный и, так сказать, в виагре не нуждался. И не пропускал мимо себя ни одного женского хитона. Чем и достал жену Гею.
Из этой хозяйственной пены и родилась Афродита.

И не она одна. Там всё разбрызгалось не только в море, но и на землю. И на земле от Ураниных причиндалов родилась куча всяких нимф, титанов, эриний и прочей древнегреческой нечисти. Афродита же спокойно села в раковину и с ветерком поплыла до Кипра.

Я вообще-то девушка впечатлительная. Когда в юности читал «Мифы Древней Греции» Николая Куна, мне всё древнегреческое представлялось величественным, торжественным, гармоничным и прекрасным. Всё-таки великая культура. Колыбель европейской цивилизации. Но когда стал перечитывать древнегреческие мифы из других источников в зрелом возрасте, я ужаснулся.

Всё понимаю: миф, архаика, колыбель, культура, архетипы… Но зачем же родному папе серпом коки чикать?

Дальнейшая жизнь Афродиты – Пенорождённой – это, конечно, тоже ещё та пьянка-гулянка. Нехорошая была женщина Афродита. Стервозная баба. Беспутная. Сплошное непотребство на уме.

Выдали её замуж за Гефеста. На мой вкус, это был единственный приличный мужчина из всех греческих богов. Умница, трудяга, всё в дом. Целый день работает в своей кузнице. Ну, хромой, лицом не Юра Шатунов. Но мужчина как есть положительный. Никаких глупостей. «Тверёзый. Не какой-нибудь шелопутный». Домовитый, без вредных привычек. Казалось бы, цени.

Нет же. Закрутила такое! Чуть не каждый день новый любовник. В конце концов совсем извертихвостилась, бросила мужа, ушла к Аресу, богу войны. Тупому солдафону, садисту и психопату. И ему потом, как выяснилось, каждый день изменяла.

Не знаю, не знаю… У нас в классе была девчонка, Ленка Шибаева. Один к одному Афродита. Видная. Фигура – гитара. Блондинка. Глаза – фиалки. Гуляла напропалую. Вышла замуж за дальнобойщика Колю Бутко. Коля – вылитый Гефест, разве что не хромой. Он с неё пылинки сдувал. Подарками задаривал. Всю зарплату – ей. А она – только Коля в рейс – в свободный полёт. Потом бросила Колю, вышла за солнцевского бандюгана Мишу Дымова по кличке Бешеный. Миша – на «стрелку», Ленка – в похотелку. И кончилось всё, конечно, банально. Застукал однажды Миша Лену с другим бандюганом, Ромкой Чалиным по кличке Хорёк, и крепко избил. Обоих. А Ленке сломал ногу стулом, выбил им же зубы и прогнал.

Теперь Лена одинокая, хромая и без зубов. Флиртует с бомжами где-то в районе метро «Шоссе Энтузиастов».

Словом, не нравятся мне все эти роковухи Афродиты Шибаевы. Мне нравятся женщины добрые, верные и неперечливые, как Настенька из фильма «Морозко». Но возвращаюсь к Кипру.

Мы с супругой решили поехать на остров Афродиты в апреле. Потому что апрель, как известно, – это месяц Афродиты. Родилась она именно в этом месяце. К тому же апрель на Средиземном море – ещё не сезон. Всё дешевле, чем в мае и летом. Но уже тепло, даже жарко. Море ещё холодное, но это даже приятно.

Мы поселились в апартаментах в местечке Айия-Напа.

Выбрали мы это место исключительно потому, что эта кипрская деревня Айия-Напа похожа по названию на нашу Анапу, где мы познакомились и потом часто отдыхали вместе. И неважно, что «Айия-Напа» значит по-гречески «священный лес», а «Анапа» – «высокий мыс». Главное – чтобы было побольше приятных символических совпадений и созвучий.

И представьте себе: на острове Афродиты в месяц Афродиты почти в нашей родной интимной Анапе мы познакомились в маленьком кафе с его хозяйкой, бабушкой гречанкой, которую звали ни много ни мало Афродисия и которая прекрасно говорила по-русски и значительно хуже по-гречески, потому что родом была из Анапы… То есть она – анапская гречанка.

Мне везёт на волшебных бабушек. У меня были прекрасные родные бабушки, баба Маша и баба Соня. А кроме того, я всегда встречаю замечательных бабушек во время путешествий. В Литве, Словении, во Франции… Десятки магических бабушек я встречаю ежедневно в метро, магазине, на работе… Кипр подарил мне ещё одну бабушку. Бабушку Афродисию Андрониковну из Айия-Напы.

Самое лучшее существо на земле – это добрая бабушка. Дедушки тоже бывают ничего, но бабушки – это соль земли и, извините за пафос, стержень мироздания.

Чудесно мы провели время на Кипре. Рано утром – на море. Песочный пляж. Босиком идёшь по песку, рассыпчатому и мягкому, как сахарная пудра. Визгливо-вопросительные клаксоны чаек цвета молочной пастилы. Подсвеченная восходящим бронзовым солнцем слюдяная морская даль. Морская пена шипит и щекочет ноги, как перекись. Выброшенные на берег водоросли одновременно томительно пахнут нашим подмосковным подгнившим сеном и подмороженными мочёными яблоками. Море с ненавистью швыряет на берег скомканные брабантские кружева волн, и те, разглаживаясь, устало отползают назад, оставляя за собой идеально ровный пробковый плац песка.

Мы забираемся на маленький изумрудно-мшистый утёс. Сидим. Молчим. Слушаем море. Волны бьются о скалы, они рычат, воют, стонут, аукают, гикают, хрипят.

Здесь, если прислушаться, все звуки мира, все человеческие языки.

Здесь брахман тянет утробное «ом», мулла своей наждачной гортанью зовёт на намаз, тут и орган, и колокол, и грассирующее французское «р», и польское шипение, и переливчатое китайское разнотонье. Если долго вслушиваться в море, услышишь всё что захочешь. Если, конечно, захочешь.

Мы идём к Афродисии Андрониковне. Трудно сказать, что это: магазин, ресторан, кафе, таверна… Сама Афродисия Андрониковна говорит, что это «подкрепиловка».

В подкрепиловке никого. Наша Афродисия сидит у входа. Обычная русская бабушка: в белом платочке, серой лёгкой шерстяной кофте, длинной чёрной юбке и красных шлёпанцах. Лицом она чем-то похожа на Татьяну Пельтцер. Манерой говорить и общим темпераментом – тоже.

– Ну, здравствуйте, здравствуйте, молодые люди! Надышались? – говорит она, разглаживая юбку на коленях.
– Доброе утро, Афродисия Андрониковна. Надышались. Как ваши дела?
– У! Какие у нас дела?.. Икнул, зевнул да почесался – вот и все наши дела. Дела – это у вас, молодых. Ну что, как всегда?
– Как всегда.

«Как всегда» – это значит нам по йогурту и по омлету.

Мы садимся за столик.

– Эй, Георгия! – кричит Афродисия. – Москвичам как всегда!

Георгия – это дочка Афродисии Андрониковны. Она готовит.

В ответ – бодрый звон тарелок и приятное грудное контральто:
– Сейчас, товарищи.

Афродисия подсаживается к нам.

– Эх, как там сейчас, в Анапе? – вздыхает она. – Хороший город. Здесь тоже хорошо, но в Анапе лучше.
– Не знаю, – говорю я. – Давно мы там не были. Лет десять, наверное.

Афродисия вздыхает.

– А как там вообще? В Анапе, Сочи?
– Мы там с детства не были, – говорит жена.
– Да, – подтверждаю я. – Помню, был я последний раз там, кажется, в Лоо, в пионерском лагере. Кажется, в семьдесят пятом… или семьдесят шестом…
– Оу! Я знаю хорошо Лоо. Хороший город. В семьдесят пятом мне было… сорок пять. Молодая ещё была. Горячая. Второй раз я тогда замуж вышла. Когда ж это было-то? Ну да, в шестьдесят восьмом. Семь лет до того. В Туапсе играли мы свадьбу. Ух, как сыграли! Море кипело! Земля горела! Давно это было, давно… Значит, давно вы в тех краях не были?
– Давно. Некогда. Работа. Да и дорого, если на самолёте лететь. Сюда, на Кипр, и то подручнее.
– Это неправильно.
– Что ж тут поделаешь?
– Всё неправильно на земле. Тут, на Кипре, тоже всё неправильно. Здесь, к примеру, на юге, – греки. Там, на севере, – турки. Зачем там эти турки, а? Кто их звал? Нет, всё неправильно. Вот, положим, родилась я в Анапе. В тридцатом году. Так? Так. Всё было хорошо, всё правильно было. Андроник Димитриевич, папа мой, был военный человек. Андроник – ведь это по-гречески «победитель мужей». Он смелый был человек, сильный. Офицер Советской армии. Гераклес, не человек. И вот война. Немцы идут. Румынцы какие-то на лошадях скочут. Стреляют в нас, паразиты. Кто их звал? А? Мы с мамой и сестрой Офелией – в эвакуацию, в Казахстан. Папа наш – на фронт. И погиб там сразу, пух ему земля. После войны вернулись – нет нашего дома в Анапе. Разрушили фашисты. Кто их просил, а? Мы – в Сочи. А куда ещё? К тёте Олимпии. У неё дом сохранился. Хорошая была Олимпия-тётя. Приютила нас в своём доме. И вот мы жили-жили…

К столу подошла Георгия, красивая черноволосая женщина лет сорока пяти, с подносом.
– Приятного аппетита, товарищи.
– Спасибо.
– Вы ешьте, ешьте, – сказала бабушка Афродисия, поправляя платок. – Ну вот, жили мы, жили… Хорошо жили. Помню, Никитка-Хрущ, кукурузина эта лысая, к нам приезжал. То-олстый!.. Руками машет, вонючка, про вечную дружбу и коммунизм рассказывает. Вот жили мы, жили. Вышла я замуж. В пятьдесят втором. Не поверите, мужа Аресом звали. Я – Афродисия, он – Арес. Миф, не жизнь. Красивый он был, паразит, сильный, богатый, всегда денег много. Влюбилась я в него. Прямо в голове жарко, как влюбилась. Увижу его – руки дрожат, ноги дрожат, губы сохнут. Вот, думаю, Аресушка мой, Гераклес ты – как мой папа-покойник.

А через год узнаю: вор он. Бандит. Грабит людей, квартиры чистит, паразит. Кто его просил это делать? А? А врал мне, что он заслуженный работник культуры. И бросила я его, и думаю себе: не пойду никогда в жизни замуж. Все вы, мужики, думаю себе, обманники, все – паразиты. И так пятнадцать лет я жила. Много всякого-разного ко мне сваталось. И наших, греков, и русских. Один из Одессы, помню, сватался. Тарас. Сильный такой, весёлый. Всё при нём. А не лежит сердце. И даже ко мне еврей сватался, Лазарь. Маленький такой, щуплый. Бухгалтёр в очочках. Если его всего в кучу собрать, он в одно своё очко, как в ваше московское метро, влезет. Была я один раз в вашей Москве. В метро вашем каталась. Лезешь, как бурундук в нору. Хотя – красиво там. Ничего не скажешь. Я Лазарю говорю: ты, кроха Лазарь, очень, конечно, хороший человек, но что я с тобой делать буду? А? Я же тебя ночью случайно своими трудовыми грудями придавить могу до смерти. Он – плачет. Вытерла я ему нос его пиджачком-лапсердаком. Иди, говорю, дорогой мой Лазарь, считай свои дебиты-кредиты, найдёшь ты, Лазарь, себе свою Фаю. Найдёшь. И нашёл он себе Фаю в виде Лили. Семеро детей у Лазаря с Лилей. И татарин, Гафар, помню, ко мне сватался. Хороший татарин. Но и за него не пошла. Поменяй, говорит, веру. И переименуйся в Джамилю. Нет, говорю. Хорошая у тебя вера, Гафар, но и моя не хуже. От добра добра не ищут. Веру с именем менять – это как из тёти в дядю перепрыгнуть. Нет. С чем родился, того не поменяешь.

Сейчас смотришь телевизор: кошмар. Где тёти, где дяди – не поймёшь. Сплошное гермафродитство. Уже дядьки на дядьках женятся. Ну куда это годится? А? Всё перепуталось, всё неправильно в мире. Вот я и жила-жила одна. Маму похоронила. Сестра Офелия замуж вышла. Уехала во Владивосток. А я одна. Крест судьбы, думаю, на тебе, Афроська. Всё, доживай жизнь тихо, гордая дева. Ан нет. Вот уж тридцать семь лет мне стукнуло, как твоему Пушкину, и на тебе! Встретила я в Туапсе Сашу моего. Русского моряка. Вылитый папа мой. Андроник-Гераклес. Как молнией меня он прожёг. И стала я из гордой девы горячим воском. Лепи, Саша, из меня свою любовь.

Ой, не поверите, москвичи: познакомились мы у городского сада, прогулялись до аллеи Героев – и в загс. Сорок минут гуляли. Молчим, идём, друг на друга смотрим. Как заколдовало нас. Вот и доколдовались. А через год в Лоо Георгия родилась. И жили мы счастливо с Сашей тридцать лет и три года. А потом не стало моего Саши. Ну что мне с Георгией и её мужем делать тут? Работы нет. И внучка растёт. Ксения. А тут сосед наш, Димитриос Кавафис, и говорит: поехали на Кипр, соседка. Мы – греки. Наша родина – Греция и Кипр. Мы можем ехать на Кипр и жить там. Я знаю, как это сделать. Есть у меня на Кипре завязи. Думали мы, думали. И решили: едем. Ну вот, и живём мы здесь уже почти семь лет…

– Нравится вам здесь?
– Не то слово говоришь, москвич. Что значит «нравится – не нравится». Ромашка это какая-то получается. Всё, москвич, едино. Там – жизнь не сахар. Тут – Европа-беда. Вот, например. Хотим мы вырастить помидор. Вырастили помидор. Дочь моя – Георгия. А что такое «Георгия»? Значит – «земледелица». Она такие помидоры выращивает! У-у! Святые мои! Откусил – желудок с сердцем поцеловались, прости Христос! И что? Кому нужен этот сахарный греческий помидор? Никому. Европа нам говорит: расти, грек, помидор, как я, Европа, тебя учу. Есть у меня, говорит, Технология. Есть, говорит, Стандарт. А на кой мне такая Технология с таким Стандартом, а? Ну, вырастила Европа свой стандарт-помидор. И что? Откусила я его – унитаз с гробом поцеловались, Христос прости… Нету вкуса. Помидор ты ел или анальгин жевал – не поймёшь. И зачем мне всё это? А? Вонючка ты, Европа, вот что. Эй, Георгия! Доели завтрак гости. Неси кофе москвичам!
– Спасибо. Очень вкусно у вас всё, Афродисия Андрониковна!
– Э-э-э… Вкусно… В Лоо было вкусно… На здоровье, москвичи. Вот и живём мы здесь, на Кипре. Живём себе и живём. Не голодаем, конечно, но… В России душевнее было. Тогда, когда Саша жив был. А тут что? Учись, грек, помидоры портить. Э-э-э… Я вам вот что скажу, москвичи: всё будет хорошо… Вот что я вам скажу: хорошо всё будет!
– В каком смысле?
– Будут у нас, греков, расти правильные помидоры. Может быть, я до этого и не доживу. Но будут. Георгия доживёт. Если не она – то Ксения. И в России нашей хорошо будет. Вот как я думаю. Может быть, ещё внучка моя в Лоо вернётся. Всё возвращается, москвич. Всё возвращается. Сын блудный к отцу возвращается. Правда к правде возвращается. Вот такие дела, москвичи… Поверьте бабке Афроське. Всё будет как надо. А кофе вы пейте, пейте. Хороший кофе. Варим, как папа мой, Андроник, варил.
– Пожалуйста, кофе, товарищи, – улыбнулась Георгия.
– Спасибо.
– Будете в Лоо или Туапсе и Сочи, передайте поклон моему Чёрному морю от бабушки Афродисии с Кипра.
– Обязательно передадим.

Потом целый день мы с супругой гуляем. Обедаем. Спим. Опять гуляем. Ужинаем. Провожаем день на берегу моря.

Пена вечерних волн теперь – как кипящее червлёное серебро. Серебро, корчась, плавится в лучах закатного солнца. Переливается, бурлит, шипит и в сумерках переплавляется в тяжкий мрамор.

А утром – снова белоснежная цветущая пена моря. И новые беседы с бабушкой Афродисией. Про то, как правильно приготовить настоящее греческое мезе. Как сестра Офелия лучше всех в Сочи умела танцевать сиртаки. Как варил кофе папа Андроник.

В Москве в конце апреля нас встретила буйная белая пена цветущей черёмухи. Её качал прохладный ещё московский ветер, и в этом ветреном шорохе снова были все языки мира. И впереди были весна и лето. А за ними – осень и зима. И снова – весна и месяц Афродиты. Потому что всё возвращается.

А Сочи мы как-нибудь обязательно передадим привет от Афродиты. Думаю, скоро. Не от той вертихвостки древнегреческой, а от нашей, правильной, анапско-сочинской.

Владимир ЕЛИСТРАТОВ
Фото: Fotolia/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №13, апрель 2016 года