Коммунальные миры
21.04.2016 13:14
Коммунальные мирыУ Фатимы Казбековны не забалуешь! Жизненный уклад в пятикомнатной питерской коммуналке заточен под Казбековну. Кто не вписался – тот враг. Кто не сдаётся – того уничтожают. Соседка Валентина, профессор университета, с дочерью студенткой сдались Фатиме Казбековне после годовой войны, но их всё равно методично добивают.

– За что вы с ней так? – спросил я спустя месяц после заселения.
– Во-первых, умная очень, – объясняет Казбековна. – Ты вот не кричишь о том, что ты полковник. Окольными путями разузнала. А от этой только и слышно: я профессор, я профессор!.. А во-вторых, у неё самая большая комната: тридцать метров и два окна! Ну на хрена им столько?

Фатиме Казбековне принадлежат три комнаты площадью соответственно пятнадцать, двенадцать и десять метров.

Проживают в этих апартаментах кроме хозяйки двое её детей – четырнадцатилетний Магомед и шестнадцатилетняя Диана, а ещё старенькая мама по имени Зарема. Кроме того, в комнатах гостят вахтовым методом многочисленные родственники из аулов и весей маленькой гордой республики: не менее трёх, но не более шести особей одновременно.

Самая маленькая комната – девятиметровая «келья» в конце коридора у туалета – была моя.

Теперь я понял: неспроста моя бывшая жена прикупила комнатёнку на Ваське (на Васильевском острове. – Ред.) да ещё предложила оформить её на меня, пока сын не подрастёт: «А что? Средний проспект Васильевского острова! Прекрасное место! Достойное вложение денег».

Сын подрос. Мы развелись. И комната на Ваське стала совсем моей. С мужчинами такое часто случается.

Комната была достаточно меблирована для проживания холостяка: два кухонных пенала (один – для посуды, второй – для книг), двустворчатый фанерный шкаф, обеденный и по совместительству рабочий столик, два табурета, потемневшая тюлевая занавеска на окне и главное – диванчик, на котором в отрочестве спал сын Санька.

К такой вот новой жизни я был теперь приговорён, правда, с отсрочкой исполнения: мы заключили нотариальный договор, согласно которому я имел право ещё семь лет проживать в своей бывшей трёхкомнатной квартире. А что, гуманно! Семь лет – срок вполне достаточный, чтобы одинокий свободный мужчина мог наладить новую жизнь.

И кто виноват в том, что цены на недвижимость выросли за эти семь лет в пятнадцать раз?

А пока… Я приезжал в «мою» комнату раз-два в неделю, чаще всего на закате дня, когда в угловое окошко на пятом этаже светило сквозь частокол мартовских сосулек заходящее солнце. С настроением узника мерил шагами вперёд и обратно свою «камеру» и, когда поворачивался к окну, цитировал стихи знакомой поэтессы:
…Под самой крышей комната моя
Глядит на мир весёлыми глазами
Сквозь чёлку ледяного хрусталя…

«А что? Может быть, и не так всё плохо? – думал я, измеряя шагами коммунальные метры. – Всё же исторический центр Петербурга… И я обрёл хорошую работу… И семь лет впереди… И всё у меня наладится…»

Но тут в коридоре Фатима Казбековна начинала с неповторимым кавказским акцентом гнобить соседку профессоршу, и хотелось поскорее уйти.

Я шёл до метро по усаженной старыми лиственницами, всегда празднично иллюминированной пешеходной зоне. В окнах кафе и ресторанчиков нарочито беспечно светились хорошенькие девушки. Девушек было много. Совсем рядом находился факультет журналистики Петербургского университета и ещё какой-то факультет, кажется, географический… Вполне можно было отыскать родственную душу, мне ведь всего сорок шесть! Но в душу сквозь зыбкий слой позитива лезли строки поэта Бродского:
Ни страны, ни погоста
Не хочу выбирать.
На Васильевский остров
Я приду умирать…

Нобелевский лауреат пока ещё здравствовал и проживал в Америке. А погост невольно примерял на себя я: вот помру в этой комнате, одинокий, во сне, и найдёт меня бдительная Фатима Казбековна, вызовет милицию, «скорую»…

После очередного свидания с комнатой пешеходная зона показалась настолько уютной, что я зашёл в ирландский паб и задержался там до полуночи.

После двух кружек великолепного портера «О’Хара’с» ко мне присоединилась симпатичная третьекурсница – оказывается, неподалёку ещё и биологический факультет!

– Ты сейчас куда? В метро? – спросила студентка, когда мы вышли на улицу.
– Я здесь живу. Совсем неподалёку.
– Ого! Жить на Ваське – это очень круто! – восхитилась Олеся (так звали девушку).

Не самая лучшая идея – пригласить милую девчонку в комнатёнку с допотопной мебелью, но… Мы купили бутылку шампанского, какой-то еды, прокрались на цыпочках по коридору, чтобы не разбудить Фатиму Казбековну, и оказались у меня.

– Извини… Ты, наверное, ожидала увидеть более достойное жилище?
– Что ты! Это ведь так здорово – жить именно в этом районе!.. И потом, ты не представляешь, как это круто! И всё ещё впереди – и у тебя, и у меня!

Не зажигая свет, пили шампанское. Я впервые заметил, что комната подсвечивалась снаружи сосульками (!), отражающими свет уличного фонаря. Олеся это тоже заметила.

– Весной сосульки растают, – вырвалось у меня.
– Зато наступят белые ночи, – прошептала девушка. – А осенью ты возьмёшь меня в Крым? А зимой вырастут новые сосульки, может быть, ещё больше, чем эти… Скажи, а в этой квартире есть душ?

Душа в коммуналке не было. Но был пластмассовый тазик и кувшин, из которого я поливал Олесю тёплой водой, и сосульки сияли за окном подвесками хрустальной люстры, и Олеся светилась, и вдруг стало совсем не грустно от того, что жизнь не задалась…

Грустно стало утром, когда соседи дагестанцы дружно затопали мимо нашей двери в туалет. Профессорша Валя говорила, что ритуал отправления естественных потребностей начинается у кавказцев с половины седьмого утра: один в туалете, а второй занимает очередь, и так до тех пор, пока это не сделают все, включая гостей-вахтовиков.

– Вам хорошо, вы тут редко бываете, а мы с дочкой биотуалет купили…

Профессор поведала, что жила и преподавала в Душанбе, гражданская война загнала их семью в Ригу, где она развелась с мужем-латышом, и теперь с дочкой Наташей начинает жить заново.

Маленькая худенькая Наташа в круглых, как у Знайки, очках совсем не похожа на пятикурсницу и к маме обращается на «вы»:
– Мамочка, вы не правы!

Фатима Казбековна родилась в Северной столице, считает себя «урождённой петербурженкой» и пренебрежительно называет профессоршу «понаехавшей».

Весной я решил продать комнату на Ваське. Во-первых, образовалась некоторая сумма денег, достаточных для улучшения жилищных условий. Во-вторых, студентка Олеся скоропостижно выскочила замуж за выпускника военного училища, и в келье снова стало грустно.

Поначалу комната долго не продавалась. Проанализировав причины, я понял, что без косметического ремонта кухни дело с места не сдвинется. Естественно, соседи участвовать в благом деле отказались: денег не было ни у профессора, ни у Фатимы Казбековны. Моя риелтор по этому поводу грустно вздохнула, что места общего пользования в коммуналках ремонтируют те, кто желает их покинуть.

Обновлённая кухня, тем не менее, всем понравилась. С замирающим сердцем я приехал на первый просмотр и… узрел на белоснежном потолке прямо над плитой огромное коричневое пятно. Вчера его не было.

В дверь заглянула Валентина, поманила пальчиком за собой.

– Владимир, – зашептала профессор, когда мы оказались у неё в комнате. – Вчера Фатима Казбековна позвала меня на кухню и стала выговаривать – дескать, вот, Володя за свои деньги сделал ремонт, и если я что-нибудь тут испачкаю, то на кухню она меня больше не пустит. А через час она поставила на плиту банку сгущёнки в водяной бане, и забыла. Вода выкипела, и раздался взрыв… Это её сгущёнка на потолке. Казбековна сейчас от вас прячется, сама не выйдет…

Я вернулся в коридор и постучал в дверь «коренной петербурженки». Дверь приоткрылась едва-едва, и соседка зашептала в узкую щёлочку, что завтра к утру всё будет покрашено…

Под руководством Фатимы Казбековны кавказцы красили потолок четыре раза, но коварная сгущёнка проступала над плитой снова и снова. Слава богу, через две недели келья продалась…

Следующим моим жилищем была четырнадцатиметровая комната в трёхкомнатной квартире на Петроградской стороне.

– На хрена эти подвиги? – убеждал меня однокашник. – Ты бы сразу однушку строил.

Формально однокашник был прав. Но… Он вступил в долевое строительство двенадцать лет назад и до сих пор строит свою двушку. Поговаривают, эту стройку скоро будут разбирать.

В «новой» коммунальной трёшке у меня был единственный сосед – холостой отставной военный по имени Вова. Вова трудился таксистом двадцать часов в сутки на собственной убитой «Волге». Вова питался «дошираками» и много курил на кухне. В комнате у Вовы были только трёхстворчатый шкаф, хромой стул и грязный матрац, на котором таксист спал без постельного белья. Когда я поделился с соседом своими планами по благоустройству квартиры, Вова испуганно замахал руками: мол, денег нет…

– Но ты же пашешь день и ночь!.. На что уходят твои заработки?
– На курево, – ответил Вова. – Я курю только хорошие сигареты. А ещё на бензин и запчасти. Проститутку раз в месяц покупаю… Ну и к маме раз в год езжу в Ставрополь.

Третья комната в квартире (по словам Вовы, самая большая) была закрыта. На вопрос, кто сосед, таксист ответил: мол, какой-то старый гнус, отставной прокурор, обитающий после смерти жены «у новой бабы» в Купчине.

С энтузиазмом труженика первых пятилеток я снова взялся за дело. Уж очень хотелось сделать конфетку из малообитаемой коммуналки в центре города. К тому времени я стал встречаться с аспиранткой Юлькой, и мыться в тазике моя капризная пассия, в отличие от студентки биофака, наотрез отказывалась.

Одна бригада строителей за неделю отремонтировала комнату. Друг Саша подарил мне свою шикарную финскую тахту размером 180 на 200 сантиметров.
Вторая бригада тем временем клала плитку и устанавливала душевую кабину в просторном четырёхметровом туалете. На беду, в квартире отсутствовало горячее водоснабжение. При попытке решить этот вопрос оказалось, что для установки газовой колонки необходимо письменное согласие всех жильцов коммуналки. Сосед Вова расписался без вопросов. Но где искать отставного прокурора?

Прокурор нашёлся сам. В очередной раз войдя в квартиру, я обнаружил в прихожей высокого седого джентльмена.

– Я ваш сосед! – коротко рявкнул благородный с виду старик. – Кто вы такой? Предъявите паспорт и документы на квартиру!

Я ответил, что не обязан ему ничего предъявлять. Прокурора понесло:
– Я не позволю устраивать тут перепланировку! Я категорически возражаю и обращусь в межведомственную комиссию!

В тот день со мной был друг Мишутка, по профессии доктор-маммолог, а по внешности – стопроцентный персонаж «Бандитского Петербурга»: брутальный бритый мачо с платиновой цепью на шее. Мишутка взял седого джентльмена за лацканы пиджака, молвил, что здесь меньше всего нуждаются в его советах, и выставил за дверь со словами: «Пора тебе, дед, в крематорий».

На моё робкое возражение Мишутка ответил: «Успокойся, Вовчик, такие по-другому не понимают, а у меня ребята пострашнее имеются, зови, если что…»

Через три дня прибегала какая-то тётка якобы из «межведомственной комиссии». В жилище я её не пустил. Она вопила из-за дверей, что не допустит перепланировки квартиры. Я послал её подальше, и наступила тишина.

Риелторша подсказала блестящий выход из «газовой» проблемы: «Поставьте хороший бойлер. Вам хватит и на душ, и на кухонный кран. Перепланировкой это не является».

Так мы и сделали. В завершение я поставил на кухне стеклопакет, постелил линолеум, покрасил стены и потолок, поменял обои в прихожей и запретил таксисту Вове курить в местах общего пользования.

Потом приезжала мать таксиста Вовы из Ставропольского края – ходила по квартире, охала-ахала и ставила меня Вове в пример. Наверное, она дала Вове денег, потому что вскоре у соседа появились холодильник, диван, стиралка и постельное бельё.

А ещё мне пришлось осушить затопленный подвал дома, в котором круглый год плодились полчища комаров. В жилконторе меня по этому поводу послали, но ящик водки, занесённый в кандейку сантехников, склонил чашу весов в мою пользу.

В квартире, можно сказать, воцарилась идиллия.

Апрельским вечером мы с Юлькой валялись на тахте и спорили, куда поедем в августе – в Грецию или Крым. В квартиру вошёл некто, явно не сосед Вова, – неуклюжий, грузный. Долго топтался в коридоре, потом прошёл на кухню, заглянул в душ, вернулся и постучал ко мне.

Набросив халат, я выглянул наружу. В коридоре стоял сосед – отставной прокурор, неестественно бледный, отёчный, с синими мешками под глазами.

– Хороший ремонт, – похвалил прокурор. – И весна на дворе… А я, брат, кажется, помираю…

Прокурор сделал приглашающий жест в сторону своей комнаты. Это было просторное, метров на двадцать пять, помещение, залитое пыльным солнечным светом и с застоявшимся воздухом. Сосед вынул из серванта альбом с пожелтевшими фотографиями. Я узнал, что в этой самой комнате умерли в блокаду его отец, мать и старшая сестра, а его воспитывала тётка. Игорь (так звали прокурора) служил в милиции, окончил юридический факультет и до пенсии был на хорошем счету. А потом инфаркт, ещё один инфаркт, затем жена умерла от инсульта, и он бы отправился вослед, но пригрела хорошая женщина, которую месяц назад тоже парализовало.

Прокурор вынул из внутреннего кармана пиджака фляжку с коньяком и сделал жест рукой в сторону рюмок в серванте.

– Вам нельзя! – возразил было я.
– Мне уже всё можно, – усмехнулся сосед. – Можно сказать и так: я попрощаться пришёл. Разливай по полной. Тебя как зовут? Володя? Ты женат?
– Я развёлся три года назад.
– Мой тебе совет: женись поскорее. Одному ужасно плохо. Уж я знаю, что говорю…

В этот момент в дверном проёме возникла Юлька, укутанная в банное полотенце, выразительно-капризно посмотрела на меня и ушла.

– Мне пора, – с оттенком вины в голосе произнёс я.
– Дочка? – спросил прокурор.
– Подружка…

Прокурор покивал головой, как грустный ослик Иа-Иа, слил в стакан остатки коньяка, залпом опрокинул в рот и произнёс:
– И мне пора… Но не домой. И даже не в больницу. Мне пора вообще… Как там сказал твой приятель? В крематорий пора… Подзадержался я, Вовка, на этом свете. И, кажется, перестал этот свет понимать. Лишним стал, что ли. Ну, не поминай лихом…

Недели две спустя сосед сказал, что приходил сын прокурора, сообщил, что батя его помер в метро на эскалаторе.

Месяца два я не появлялся в квартире, потом ещё на два месяца уехал в Крым, а вернувшись, застал проваленный пол и треснувший потолок на кухне. Со слов таксиста Вовы, нас капитально залил горячей водой сосед сверху. Оказывается, он и раньше нас хронически заливал, но бывшие жильцы, перед тем как продать мне комнату, чуток подправили кухоньку, и до следующего потопа вроде бы прокатило.

В жилконторе на мои просьбы не отреагировали. Приглашённый профессиональный строитель со знанием дела изрёк, что это дом второй половины девятнадцатого века и перекрытия в нём деревянно-металлические. Что это значит? Металлические балки обшиваются деревом, а межэтажное пространство забивается для изоляции всякими наполнителями. Когда соседи друг друга топят, наполнители гниют, потом гниют доски и деревянные балки, и в один прекрасный момент, стоя у плиты, вы можете провалиться в гости к нижнему соседу.

Для пущей убедительности строитель отогнул линолеум и поболтал в образовавшейся дыре ногой. Внезапно внизу послышался сначала шорох сходящей лавины, потом грохот и истошный мужской вопль:
– А-а-а! Твою ма-ать!.. За…али-и!..

Через минуту в квартиру ворвался перевозбуждённый сосед снизу. Я выразительно показал ему на потолок.

Верхний сосед общаться не пожелал, послал нас через закрытую дверь на три самые русские буквы алфавита. А через два дня с потолка на кухне снова хлынула вода, и я позвонил другу Мишутке.
– Ты говорил, у тебя есть гоблины? Давай их сюда, а ещё лучше приезжай сам.

Едва услыхав невежливый ответ, эти парни сразу принялись выбивать дверь. Открыл полуголый мужик, трясущийся от страха и перепоя. Его взяли за шкирняк банного халата и потащили на кухню. Так и есть! Посреди кухни стояла наполненная до краёв ванна. Рядом на табуретке – ополовиненная бутылка водки и тлеющая гаванская сигара!

– Эстет! – воскликнул самый большой гоблин и гулко стукнул соседа головой о стену.

Потом бедолагу трижды окунули в ванну и взяли слово, что больше ни одна капля никогда не просочится из этой квартиры на нижний этаж. А иначе? Иначе – «недокуренную сигару в жопу и в ванну насовсем».
Для закрепления полученных знаний соседа ещё раз приложили лбом о стену.

Спустя пять лет я случайно повстречал таксиста Вову – ни одна капля с нашего потолка больше не упала. А тогда? Тогда я позвал консультанта-строителя, и тот с порога резюмировал: «Подрихтуй и продавай».

Для начала нижний сосед подшил свой потолок толстенной фанерой. Потом я высыпал в половое отверстие несколько мешков керамзита, который непонятным образом куда-то исчез. Затем засыпали обломками пенопласта и вбрызнули десяток баллончиков монтажной пены. Зашили дыру фанерой, покрасили пол и вернули на место линолеум. Потолок зашили гипсокартоном.

Новому покупателю квартирка понравилась.

Когда я беседую с кем-то о вторичной недвижимости Петербурга, меня восхищённо переспрашивают: «Вы строитель? Или риелтор?»

Отнюдь, господа, но сама жизнь заставила меня выучить назубок серии, достоинства и недостатки петербургских домов, свойства деревянных, деревянно-металлических и бетонных перекрытий, особенности вентиляционных систем и способы осушения подвалов…

В нескончаемых лабиринтах питерских коммуналок я читал стихи, любил девушек, бражничал с удивительными людьми: режиссёром фильмов-ужасов, первой скрипкой симфонического оркестра, опером, чуть не раскрывшим убийство певца Игоря Талькова, и даже с правнуком маршала Тухачевского, который, подозреваю, был по совместительству последним живым сыном лейтенанта Шмидта.

Может, продав комнату на Петроградской стороне, мне бы стоило вступить в долевое строительство? Но я снова купил коммунальную комнату – восемнадцатиметровую, в крепком панельном доме, буквально по соседству с квартирой, которую оставил бывшей жене и сыну.

Дело было под Новый год, цены росли, в квартире почему-то полным ходом шёл бестолковый косметический ремонт. Это опять не понравилось риелтору. И «временное отсутствие» соседей не понравилось, и вырванный с корнем телефон, и много чего ещё… Но я уже принял решение – как оказалось, судьбоносное, по крайней мере лично для меня.

Третьего января я вошёл в своё новое жилище на правах счастливого собственника, увидел лица угрюмо жевавших на кухне людей и сказал самому себе: «Парень, ты попал!..»

Что было дальше, описано в небезызвестном рассказе «Славики из мглы», многократно переизданном в России и переведённом на пять языков.

Спасибо судьбе и всем моим ангелам-хранителям. Теперь я живу в доме комфорт-класса с круглосуточным консьержем и хорошим видом из окна. Мои новые соседи не пьют портвейн «Три топора», не бросают на лестничной клетке бычки и не мочатся в лифте. А если и звучит иногда воскресным утром или вечером соловьиная трель строительной дрели, я улыбаюсь. Что это значит в сравнении с тем, когда навстречу тебе из ванной выходит опроставшийся в кальсоны Славик. Или когда обнаруживаешь на кухне среди ночи незнакомых джентльменов, которые скажут: «А что, на улице ветер и дождь. Вот Славик нас сюда и пустил… Вы не волнуйтесь, мы приберём…»

А ещё мне предстоит написать грустный, смешной и лирический роман о питерских коммунальных квартирах – об этом и мой риелтор просит. Говорит как в десанте: «Никто, кроме нас!»

Владимир ГУД,
Санкт-Петербург
Фото: PhotoXPress.ru

Опубликовано в №14, апрель 2016 года