Тот, кто сидит в пруду
21.07.2016 15:35
Тот, ктоС обнажённой натурой на художественном факультете дела всегда обстояли плохо. Был дядя Коля, прекрасный, колоритный мужичок, этакий персонаж полотен передвижников: плешивый, с клочковатой бородёнкой, глазки живые, нос картошкой, в миру носил косоворотку. Но при всей своей хрестоматийной внешности дядя Коля был пижоном – каждое утро он пах по-разному: то «Серебристым ландышем», то «Огуречным», то «Тройным» одеколоном.

Аромат, разумеется, шёл изо рта.

В одно расчудесное урто остатки «Шипра» вперемешку с денатуратом сыграли с дядей Колей злую шутку – дядя Коля решил, что он Калигула, прямо с постамента в коротенькой тунике без трусов ворвался во ВГИКовскую столовую, схватил за грудь буфетчицу Катю и потребовал от неё любви или смерти.

Буфетчица Катя врезала дяде Коле подносом по лбу и вызвала чумовозку. Дописать натуру дяди Коли студенты худфака не успели, дядю Колю упаковали санитары.

Была изумительная Надя, такая кустодиевская барышня, с формами а-ля «мечта поэта», но при этом законная супруга капитана дальнего плавания Степана. Капитан Степан за борт Надюху не бросал, но, возвращаясь из рейса, всякий раз хватал её за косы и тащил из мастерской художников под домашний арест, что тоже мешало творческому процессу.

Теперь появились близняшки Милка и Римка, рыжие, веснушчатые, лихие, громкие. Голые бесстыдницы на постаменте, задрапированном сизой тканью, обнимали потрескавшуюся амфору и чувствовали себя комфортно, лузгая семки и весело матерясь.
С трудом протискивая свой внушительный живот между мольбертами студентов, педагог по рисунку Иван Демьянович в недоумении застыл возле мольберта Шуры Сумочкина.

– Что за фокусы, Сумочкин? – спросил озадаченно Иван Демьянович. – Амфору на вашем холсте я вижу, но где же сами натурщицы?
– Я не могу их писать, – потупился Шурик, – они ведут себя как портовые.
– Смотрите, какая цаца! – рассердился Иван Демьянович. – Мы с таким трудом нашли новых моделей, а он тут из себя гимназистку строит. Без обнажённой натуры о зачёте даже не мечтайте!
– Дурак ты! – смеялся над Шуриком однокурсник Пашка Андреев. – Это же не девки, а драгоценность! Лотрек писал пьянчужек и проституток, Гоген – таитянских крестьянок, а тебе Ассоль подавай?

Шурик покраснел, нервно бросил карандаши и вышел из мастерской.

В четверг Сумочкина вызвал к себе в кабинет декан художественного факультета Борис Петрович. Промокая взопревшую лысину носовым платком, Борис Петрович шумно ходил по кабинету и гневался:
– Мне тут сообщили, Сумочкин, что ты не собираешься переводиться на второй курс!
– Почему это я не собираюсь? Собираюсь, – промямлил Шурик, болезненно косясь на роскошную даму, сидевшую на диване Бориса Петровича.
– Тогда какого чёрта ты отказываешься писать демонстраторов пластических форм?

Дама с любопытством изогнула тонкую бровь и грациозно закинула ногу на ногу.

– Почему оказываюсь? Я пишу, – смутился Шурик.
– И где же они тогда? Может быть, ты скрываешь их от педагогов? Покажи уже мне по секрету! – потребовал Борис Петрович.

Сумочкин подошёл к письменному столу декана и нехотя положил на него свою папку.

Борис Петрович расшнуровал папку и стал сердито перебирать эскизы.

– Хорошая, крепкая рука. Есть чувство цвета, композиции. Ты одарённый парень, Сумочкин, но сам же себе палки в колёса вставляешь. Отличные пейзажи, натюрморты, но где здесь обнажённая натура?
– Вот, например… – робко сказал Шурик и выудил из папки несколько эскизов.
– Кто это? – декан выпучил глаза на рисунки. – Это ты так шутишь или издеваешься надо мной?
– Почему это я издеваюсь? Я не издеваюсь… Это – кошка, – покраснел Сумочкин, – обнажённая натура…
– Голая кошка?! – взревел декан и снова промокнул платком свою лысину. – Ты побрил её, что ли? Сумочкин, ты идиот?
– Почему побрил? – обиделся Шурик. – Это порода такая, лысая.

Дама поднялась с дивана, подошла к столу, заинтересованно взяла в руки эскизы. Шурик не знал, куда девать глаза, – загорелая грудь дамы была крайне декольтирована.

– По-моему, он просто стесняется, Боря, – улыбнулась дама и прикурила длинную сигарету. – Юноша, вы стесняетесь писать обнажённых женщин?
– Бред какой-то! – возмутился Борис Петрович. – Кошек брить он не стесняется, а голых баб рисовать стесняется. Ты зачем в художники пошёл? Это как, я не знаю… как если бы лётчик боялся высоты, а уборщица – швабры. Сумочкин, что может быть прекраснее женского тела? Женское тело – это поэзия, страсть, желание!

– Да неужели? – прищурилась на декана роскошная дама и вызывающе поправила лямку бюстгальтера.

Борис Петрович мрачно закашлялся и рявкнул на Шурика:
– Так, ступай, двоечник, и чтобы через неделю сдал мне обнажёнку, или вон с факультета!

Сумочкин собрал свои эскизы и обречённо вышел из кабинета.

Роскошную даму звали Изабелла Николаевна, она являлась женой декана. В молодости Изабелла работала манекенщицей у самого Славы Зайцева, но и теперь, в свои сорок с хвостиком, была неотразима, и студенты худфака с замиранием сердца следили за её софилореновской походкой, когда она фланировала по коридорам училища.

Изабелла окликнула Сумочкина уже в рекреации.

– Молодой человек, – обратилась она к нему ласково, когда Шурик поплёлся к ней навстречу. – Вы мне симпатичны, и я не хочу, чтобы вас отчислили из института. Я решила вам позировать именно в том виде, который требуется для зачёта.
– Голой? – ужаснулся Шурик.
– О боже! – Изабелла насмешливо закатила глаза. – Если вы так боитесь обнажённых женщин, хорошо, я надену туфли.
– Изабелла Николаевна, – несмотря на смущение, Сумочкин решил парировать, – если я не сдам обнажённую натуру – Борис Петрович меня просто отчислит, но если я сдам ему вашу обнажённую натуру – он отчислит меня пинками. Или вам больше некуда выгуливать новые туфли?
– А вы, оказывается, дерзкий! – усмехнулась Изабелла и вдруг погрустнела. – Как это у вас называется? «Демонстраторы пластических форм»? Он уже лет десять не воспринимает меня даже в этом качестве, не говоря уже о простой человеческой близости. Или я не хороша? Может быть, увидев меня глазами молодого художника, он вспомнит, что когда-то желал это тело… Приревнует, очнётся, спохватится! Помогите мне, молодой человек, а я помогу вам.
– Изабелла Николаевна, – тяжело вздохнул Сумочкин, – вы обратились не по адресу, я не способен пробуждать ревность у деканов, я тренируюсь на кошках…

Когда Изабелла, гордо махнув своей каштановой гривой, зашагала обратно к кабинету мужа, к Сумочкину подлетел взволнованный Пашка Андреев.

– Шурик, колись! Что она от тебя хотела?
– Предложила позировать, – нахмурился Сумочкин, – а я отказался.
– Ну ты и придурок, – ужаснулся Пашка и бросился вслед за дамой. – Изабелла Николаевна, подождите! Я тут хотел с вами посоветоваться…

На актёрском факультете в этот день шёл показ самостоятельных отрывков. На такие показы обычно ходили не только мастера курса и педагоги, но и студенты с разных факультетов ВГИКа, те, кому нравились студентки актёрского, или те, кто просто так, от безделья.

Если признаться честно, Сумочкину давно уже приглянулась одна студентка, начинающая актриса по имени Маша Ростовцева.
Закончился отрывок из комедии Мольера, зрители дружно аплодировали, студенты в зале одобрительно свистели. Вот вышел на сцену вихрастый парень и торжественно объявил по бумажке:
– Отрывок из пьесы Михаила Булгакова «Дни Турбиных». Действующие лица и исполнители. Шервинский – Денис Чуприков. Елена – Мария Ростовцева.
– Господи, Ростовцева! – покачала головой педагог по актёрскому мастерству. – Ну, сейчас начнётся мука мученическая.
– И не говорите, – согласилась педагог по сценической речи, – а я ещё на вступительных сказала, что она профнепригодна, но кто меня тогда слушал…

На сцену робкими шагами вышла прекрасная золотоволосая Маша. Потупив взгляд, она села на стул. Вслед за ней, бешено вращая глазами, выскочил Чуприков и заорал:
– А вы знаете что, Елена Васильевна? Он не вернётся!
– Кто? – еле слышно пробормотала Маша.
– Ваш муж! – ещё громче заорал Чуприков.
– Леонид Юрьевич, это нахальство, – почти шёпотом сказала Маша, нервно теребя складку на платье, и дальше произнесла что-то совсем невнятное.
– Мне-то большое дело! Я вас люблю! – надрывался Чуприков.

Маша что-то ответила, но разобрать это было уже совсем невозможно.

– Не хочу! Мне надоело! – продолжал напирать Чуприков.

В зале поднялся ропот, все друг у друга переспрашивали: «Что ему надоело? Что она говорит? Ничего не слышно!»

Маша подняла глаза и испуганно поглядела в зал.

– Потому что он на крысу похож!.. Да какая вы ему жена?.. – Чуприков отчаянно шпарил текст, не получая реплик от партнёрши. – Она не длинная! Это меццо-сопрано!.. Ростовцева, чего ты молчишь?!

Маша попыталась встать со стула, пошатнулась и рухнула на сцену.

– Ну, это вообще безобразие! – не выдержала педагог по сценречи. – Она что, тут в обморок грохнулась?

Зал замер. Двое однокурсников бросились к Маше, подхватили под руки, она распахнула глаза, бормоча: «Извините, извините…» Её увели за кулисы.

– И зачем тогда в артистки идти, – возмущалась педагог по мастерству, – если сцены боишься? Это всё равно как если бы хирург боялся вида крови.
– …или уборщица – швабры! – криво усмехнулся ей Сумочкин и вышел из аудитории.

Они сидели на ВГИКовском чердаке. Маша вытирала бесконечные слёзы, Шурик пытался её успокоить.

– У тебя всё будет хорошо. Ты станешь замечательной актрисой, вот увидишь. А я стану настоящим художником… правда, меня отчисляют…
– За что? – хлюпала носом Маша.
– За профнепригодность, – вздохнул Шурик. – Ну не хочу я рисовать этих голых натурщиц, я мультфильмы делать хочу!
– Значит, ты тоже боишься? – догадалась Маша, и вдруг в её глазах вспыхнул шальной огонёк. – А сможешь меня написать обнажённой?
– Зачем? – испугался Шурик.
– Ну, знаешь, как в мультфильме про Крошку Енота, чтобы больше не бояться того, кто сидит в пруду, – с чувством сказала Маша.

Они уставились друг на друга полными ужаса глазами.

– Только, когда я буду голой, ты на меня не смотри! – попросила Маша.
– Не буду, клянусь! – пообещал Шурик.

Они ещё с минуту смотрели друг на друга в упор, и Маша спросила:
– А как же ты меня нарисуешь, если не будешь смотреть?

Они подумали и расхохотались.

Маша, нежная, волшебно обнажённая, в золотой пене разметавшихся волос, возлежала на общажной койке в комнатке Шурика. Но Шурик долгим влюблённым взглядом смотрел уже не на неё, а на то, что создал на своём холсте.

– Ну что там? – робко спросила Маша.

Шурик вышел из забытья, потёр лоб.

– Кажется, готово. Иди сюда, посмотри.

Маша соскользнула с постели и на цыпочках подошла к мольберту, взглянула на картину, ойкнула и закрыла глаза руками. Шурик положил свои ладони на ладони Маши и осторожно отвёл их от её лица.

– Не бойся, посмотри, какая ты прекрасная…
– Неужели это я? – прошептала Маша восторженно. – Я и вправду такая?
– Ты ещё лучше, – с жаром сказал Шурик. – Просто у меня пока не хватает мастерства.
– А почему она на картине улыбается? – спросила Маша.
– Потому что ты улыбалась, когда позировала, – ответил Шурик.
– Вот же бесстыжая, – хихикнула Маша, уткнулась в Шуркино плечо и вдруг отпрянула, глаза её закрылись, голова откинулась назад.
– Что? Что с тобой?

Шурик испугался, что она снова упадёт в обморок, но Маша, не открывая глаз, сказала едва слышно:
– Поцелуй меня… пожалуйста.

А когда он оторвал свои губы от её губ, Маша спросила:
– Ты целуешь всех своих моделей?
– Нет, ты первая.
– А сколько их у тебя было? – ревниво нахмурилась Маша.
– Четыре, – улыбнулся Шурик. – Селёдка, луковица, тарелка и ты…

Маша обвила его шею руками.

– Ну что, ты больше не боишься того, кто сидит в пруду?
– Ни капельки! – твёрдо ответил Шурик. – И всё равно я не буду выставлять эту картину на экзамене, пускай меня отчисляют, но ты… в смысле, она… только моя, и я не хочу, чтобы её… в смысле, тебя… видел такой моей кто-то ещё.

На актёрском назначили дополнительный показ самостоятельных отрывков для студентов, которые отсутствовали на экзамене из-за съёмок в кино или по болезни. Ростовцевой милостиво позволили сделать ещё одну попытку с «Днями Турбиных».
Педагоги по актёрскому мастерству и сценической речи уже заранее вздыхали и зевали.

Закончился какой-то экзистенциальный отрывок из Сартра, и объявили Булгакова. Шурик, поддерживавший Машу за кулисами, жестом мастера высвободил локон из её причёски, нежно сжал её ладони и сказал: «Иди и ничего не бойся, просто, как вчера, улыбнись тому, кто сидит в пруду!»

Сначала комиссия смотрела Машин отрывок, лениво откинувшись на спинки стульев, вскоре взгляды их сделались пристальнее, и уже к середине действия члены кафедры непроизвольно подались вперёд и зашептались: «А в этой девочке что-то есть… она похожа на актрису… нет, это, я вам скажу, уже не первый курс, а просто четвёртый!» Даже безумный Чуприков перестал наконец орать и заворожённо ловил каждый жест, каждое слово Маши Ростовцевой.
Дело близилось к финалу.

– Лена! До чего ж ты хороша! – без тени наигрыша говорил Чуприков-Шервинский.
– Уйди! Я пьяна, – разгорячённо отвечала Маша-Елена. – Я боюсь бросить тень на фамилию Тальберг!
– Лена, ты брось его совсем и выходи за меня! – молил Шервинский-Чуприков. – Разведёшься?

И вот тут планировался фееричный поцелуй героев, Шурик очень волновался за Машу, что она не отважится, и ещё больше боялся, что она это сделает.

– Ах, пропади всё пропадом, – махнула растрепавшимися золотыми кудрями Маша-Елена, метнулась в кулису, вытащила на сцену растерянного Шурика и отчаянно поцеловала его прямо в губы.

Чуприков ошарашенно захлопал глазами. Зал взорвался аплодисментами.
– Белиссимо! – темпераментно воскликнул педагог по фортепьяно. – Кто ставил ей руку?
– Конечно, мы поработали над этой девочкой, – скромно призналась педагог по актёрскому мастерству.
– А вы заметили, какая отточенная дикция, какой посыл? – гордо вторила ей педагог по сценречи. – Моя ученица, далеко пойдёт!

Маша почти силой волокла Шурика в демонстрационный зал художественного факультета.

– Иди же скорее, иди, – взволнованно говорила она, – там уже все собрались на экзамен.
– Машенька, – упирался Шурик, – давай пойдём в общагу и торжественно отметим твою победу! Зачем же её омрачать моим отчислением?

Но Маша впихнула Шурика в зал и встала у дверей, чтобы не выскочил.

На белых стенах зала были развешены картины студентов: среди классических полотен с виноградными гроздьями, пузатыми запотевшими бутылями вина и куропатками вызывающе кричали авангардные творения – разбитая телефонная будка, кирпичная кладка снесённого дома, подробно выписанная по всему холсту сетка рабица, а также странные, не существующие в природе животные и рыбы – очевидно, руки будущих мультипликаторов.

Однако среди таких разных произведений искусства там и тут встречались портреты обнажённых близняшек Милки и Римки. В зависимости от рода и племени того или иного художника близняшки на картинах выглядели то эвенками, то мулатками, то кубанскими казачками.

В углу зала красовался даже портрет дяди Коли в хитоне с древнегреческим сосудом в руке. На сосуде кто-то из посвящённых старательно вывел карандашом слово «Шипр».

– Машенька, ну зачем мы сюда пришли? – взмолился Шурик. – Чего я здесь не видел? Такой был хороший день!
– Я хочу, чтобы ты обратил внимание вон на ту работу, – Маша указала в сторону картины, которую бурно обсуждали студенты и педагоги. – Думаю, у этого художника стоит поучиться отваге и мастерству.

Шурик бросил унылый взгляд в центр зала на указанную картину, побледнел и тут же покраснел.

– Машка, ты с ума сошла, зачем ты её притащила? Тебя же все узнают!
– Не переживай, – улыбнулась Маша, – девушка на полотне для них – всего лишь демонстратор пластических форм, они обсуждают мастера.
– Это какая-то новая техника, я пока не понимаю, в чём секрет, – пожимал плечами педагог по рисунку Иван Демьянович. – Модель на полотне словно светится изнутри!
– Может быть, дело в том, как необычно лежит мазок, – предположил его коллега, – при определённом ракурсе и освещении происходит преломление…

– Техника ваша техникой, мазок мазком, палитра там, охра всякая, – прервала рассуждения педагогов кастелянша Кира Петровна, – а на что народ в первую очередь обращает внимание у Джоконды? Правильно, на улыбку! Так что, ваятели, освобождайте помещение, мне закрываться пора. И вы, Борис Петрович, ступайте уже, – сочувствующе обратилась кастелянша к декану, одиноко стоявшему у другой картины. – Дома на супругу налюбуетесь.
– Да, да, – рассеянно кивнул Борис Петрович, с тревогой рассматривая работу первокурсника Павла Андреева.

И действительно, техника техникой, мазки мазками, даже пластические формы и такая смутно знакомая родинка под правой грудью Пашкиной модели не так настораживали декана, как эти красные туфли с золотыми ремешками на её ногах – кажется, именно такие он в прошлом году купил Изабелле в ГУМе на Рождество.

Наталия СТАРЫХ
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №27, июль 2016 года