Колючими розами по морде
06.11.2016 16:48
У меня запел Стас Михайлов

Колючими розами по мордеОдно время я считал себя писателем, ну то есть полагал писание делом жизни. Сочинял для газет, ходил в литературные кружки, жил этим. И тогда меня расстраивал чужой литературный успех. Оскорблял. В книжных магазинах портилось настроение, я не мог без раздражения смотреть на чужие томики. Примерно как доктор Геббельс в «Семнадцати мгновениях весны» – чужие книги сжигал, а свои трепетно перелистывал на книжной ярмарке. Это понятно и нормально. И вполне вероятно, что Юлиан Семёнов рисовал Геббельса с себя, обычное писательское ремесло. Другое дело, что Семёнов-то был советским литературным богом и мог поглумиться над этими общими страстями, я это понимал. И ещё понимал, что Семёновым не стану, что литература – это лотерея и нездоровый азарт. И мне хватило ума перейти на другой вид деятельности: решил продавать цветы, а писать – исключительно для физиологии.

У меня лежала долларовая заначка, 20 тысяч. Резерв из резервов, неприкосновенный запас. В наше-то неспокойное время – не знаю, на какой крайний случай. И я бросил этот запас в огонь. Готовился два месяца: подбирал место под магазин, высчитывал, искал обходы запретов и, наконец, решился. Все договоры подписаны, авансы розданы.

И вроде бы я пришёл к гармонии: здесь – бизнес, а здесь – удовольствие. Но гармония продолжалась недолго, через некоторое время я заметил, как часто на улице люди несут букеты – не мои. И каждый не мой букет стал оскорблением. Раньше эти оскорбления я переживал в книжных магазинах, притом изредка, а теперь – по нескольку раз в день. Колючими розами по морде.

В магазин зашёл мужик с пёсиком (у нас с пёсиками можно). Осматривает полки, а пёсик поводок натянул и стол обнюхивает. А у стола стоит орхидея в горшочке, и я, когда её ставил, то просыпал из горшка немного прелой трухи – удобрения. И просыпанные кусочки похожи понятно на что.

Мужик видит, что они рядом с его пёсиком, смущается, багровеет и начинает объяснять, что собачка умная, учёная, что никогда раньше, в первый раз с ней такое. Извиняется, обещает возместить ущерб, достаёт бумажник, начинает виновато трещать крупными купюрами.
А я ему взял да объяснил про орхидею. Вот эта моя дурацкая честность…

Звук часов принято обозначать «тик-так», но это неправда, это какой-то дурак придумал, а другие дураки повторяют. Между тем часы говорят «ке-ке», я точно знаю. Потому что уже три дня у меня висит на стене добротная германская механика с кукушкой, и уж за это время я успел послушать. «Ке-ке». Какой там ещё «тик-так»?

Сначала хотел для магазина просто что-нибудь механическое, лишь бы не кварц. Возможно, с боем, желательно подешевле, старенькое, но не вполне антикварное, советский «Янтарь», например. Потом сдвинулся к часам с кукушкой Сердобского завода. Затем уже почти выбрал немецкий среднебюджетный «Тренкель», а потом не смог удержаться и заказал немецкий же, но более премиальный «Ромбах и Хаас». Даже не буду говорить – за сколько, люди за такие деньги холодильники для цветов оборудуют. Стыдно и глупо, но и сладко, особенно от понимания, что моей воли тут и не было, часы сами меня выбрали. Я осознал это, взрезав скотч на коробке и приняв на ладони двухкилограммовое рыжеватое тельце, пахнущее деревом и медью. В тельце звякнула пружина, а у меня в ответ сердце упало, как в самолёте.

А потом я ещё и снял крышку и увидел нежные трепещущие внутренности, и погрузил в них нос, и подышал ими. И мне захотелось куснуть деревянный уголок, но сдержался. А потом я повесил их на стену и услышал «ке-ке», «ке-ке», и заслушался, засмотрелся на маятник, как засматриваются на дождь или огонь.

Не помню, сколько простоял перед ними в первый раз. Когда очнулся, вспомнил, что надо бежать на встречу, и побежал. И на полпути понял, что забыл документы. Вернулся и снова замер под «ке-ке». Отряхнулся от гипноза, с неохотой вышел из магазина и, закрывая дверь, вспомнил, что документы так и не взял.

Теперь часы хозяйничают в магазине. Всё принадлежит им, я жрец в их храме, моё дело вслушиваться в «ке-ке» и выполнять. А за это мне показывают танцующих лакированных человечков.

Мне никогда не нравилась фальшивая дизайнерская винтажность. Ну, знаете, эти канареечные птичьи клетки в витринах, муляжи телефонов и ходиков, патефоны из папье-маше, стеллажи из ДСП.

«Нет, – думал я, – если у меня будет висеть клетка – так в ней живая учёная канарейка засвистит что-нибудь из позапрошлого века. И мебель будет из дерева, и часы будут механические, и телефон я присмотрел с изогнутой ретротрубкой и диском. А если бог даст, то и патефон поставлю работающий, с набором толстеньких тяжёлых пластинок, в крайнем случае радиолу. Но точно никакого телевизора у меня в торговом зале не будет».

То есть была программа максимум – заработать денег, очаровать посетителей, расшириться. Но был и минимум, на который я соглашался: некоторое время поработать без серьёзных барышей, даже на грани окупаемости, зато в месте, созданном под себя. Вырыть и утрамбовать норку, маленькую такую норку, где бы всё было по-моему и чтобы она ещё и приносила немного денег. И уже из неё реализовать программу максимум. Постепенно расширять норку до норы, до берлоги, подрывать вражескую реальность подземными ходами.

Это я так думал, предполагал. Но жизнь распорядилась иначе.

Первый сбой случился на мебели. Стеллажи и стол в норке поставил деревянные, сделанные на заказ, а на присмотренный антикварный диван с несколькими стульями денег уже не хватило, и вместо них за авторским столом спрятались красные пластиковые табуретки, вроде бы временно. Однако со временем они прячутся всё меньше, наглеют, лезут наружу и всё более по-хозяйски впечатываются в попы продавщиц. А в комнатах наших сидят комиссары… Красная пластиковая сволочь!

А дальше мой прекрасный мир начал рушиться по принципу домино. Продавщицы, подталкиваемые в попы красными временщиками, взбунтовались и потребовали изменить в помещении звуковой фон.

Моей выручки не хватило на патефон и радиолу, но по крайней мере из спрятанного в подсобке компьютера звучали Шаляпин с Вертинским и ретро-радиостанция со шлягерами 30-х годов. Недели две звучали, пока не началось нытьё:
– Па-а-ша, выключи-и-и! Пожа-а-а-луйста!

А поскольку выручка оказалась не такой большой, то и заткнуть ноющие ротики деньгами я не смог. И был вынужден признать, что предъявлять к персоналу эксклюзивные требования за неэксклюзивную зарплату – несправедливо. И в унисон с пластиковыми стульями у меня запел Стас Михайлов.

А девушки наглеют и постепенно берут власть, вчера уже «Дом-2» смотрели в рабочую смену. Я вошёл, а компьютер установлен прямо на эксклюзивный буковый стол, расписанный маками. В компьютере Марина Африкантова строит отношения с Владом Кадони или ещё с какой-нибудь сволочью. А продавщицы глядят на меня невинно и нахально, как кошки, нагадившие в тапки. И сделать с этим ничего нельзя, выручка не позволяет.

Вчера вечером продавщица заплакала и попросила расчёт.

– Что случилось? Почему?
– Торговли нет, людей нет. Я так не могу!
– Но какая тебе разница, зарплата же идёт. Ну сиди себе, смотри «Дом-2». Чаёк, переписка в «Одноклассниках». А деньги капают. Худо ли?

Плачет:
– Не могу!
– Да почему?
– Несколько человек в день придут, а в остальное время тишина, и в ней часы тикают. Страшно!

Про часы она говорила с особенным страданием в голосе, с таким натуральным, что я отпустил её без штрафов.

Теперь сижу сам, слушаю тиканье и как-то очень хорошо понимаю девчонку. Они же молодые, не привыкли к механическим звукам, у них восприятие не замыленное. А тут секунды сыплются из часов, как из дробилки, жизнь девичья перемалывается и горкой ссыпается на пол, на холодные керамогранитные плитки. Я думаю, она прямо видела, как с каждым днём растёт в тишине этот холмик. А утром перед работой, наверное же, смотрелась в зеркало, губёшки красила, а там – оп-па! – морщинка, будто её маятник процарапал.

На работу приходит, а в тишине снова – «ке-ке, ке-ке», растёт холмик перемолотой жизни, и ещё кукушка каждые полчаса. Тоже ведь понятно, чего у кукушки обычно спрашивают. И клиентов нет: ни пожаловаться, ни пококетничать, ни поругаться. Как же тут не заплакать? Страшно!

Так что девчонку я понимаю.

– Спасибо, спасибо! Я у вас теперь часто буду покупать, всё время. Только у вас!

Эту фразу я слышу часто, гораздо чаще, чем исполняется обещание. И я даже точно знаю, когда именно эти обещания не исполнятся. Постоянными обычно становятся клиенты трезвые, не восторженные, даже поначалу брезгливо-ворчливые, придирающиеся к мелочам. Зато уж если таким угодишь – они потом ходят.

А эйфория непрочна, особенно половая. Вот забредают в такой эйфории парочки, поддатенькие, хихикающие – продолжение корпоратива. Основная часть гулявших сотрудников разошлась по домам, но у кого-то завязались симпатии, они продолжают пить и доходят до букетной кондиции.

Иногда заходит пара, иногда самец со счастливыми ошалевшими глазами вбегает один, набирает охапку тюльпанов, роз, букет поярче. Сладострастно суёт в терминал карточку, неверными пальцами набирает пин-код, словно лифчик расстёгивает. В глазах нетерпение, блестят глаза. И обязательно обещает «всегда» и «только у вас». И в этот счастливый момент он не лжёт. И, наверное, вручив пьяненькой коллеге цветы и стягивая с неё трусики, тоже бормочет какое-нибудь «всегда».

Но во второй раз они в магазин не приходят. Прямо хоть хватай их за это самое и заставляй подписывать контракт, пока глаза не погасли.
Раньше я не понимал девичьего стремления окрутить, окольцевать, осуждал, злился. А теперь я им как сестра.

В магазине практически живём, поэтому всё здесь – и спим, и едим. И даже иногда забываем, что это общественное место. А состоит магазин из двух помещений: торговый зал с холодильником-витриной и подсобка, в которой стол, диван и тоже кое-какая витрина.

Жена обслуживает покупательницу, а я, не дождавшись, пока она закончит, – за стол обедать. Ну не вытерпел. Пока горячий борщ, водочка запотевшая, надо пользоваться.

Когда дошёл до десерта, покупательница получила свой товар – и к терминалу, расплачиваться карточкой. А терминал – в подсобке, напротив стола, за которым я приканчиваю десерт, булочку с маслом и мёдом. Расслабился после водки, пихаю в рот, чавкаю, ловлю пальцами сладкие жирные потёки с булки и сую эти пальцы в рот до вторых суставов. Обсасываю, естественно, с чавканьем и кряхтением. И покупательница мне так демонстративно, с напором:
– Приятного аппетита!

Позор, конечно, но что же, мне теперь не есть, что ли?

Девушки-продавщицы торгуют, а я обычно за кадром, сижу в задней комнате. В торговом зальце бываю нечасто, обычно подменяю, если уж совсем форс-мажор, или женщины куда-то сбежали, заболели, или сверхнормативные покупатели толпятся.

А так я на передовой не нужен, там от меня скорее вред. Я плохо считаю деньги, медленно достаю цветы из холодильника, букеты вообще собирать не умею. Банты завязываю судорожно, не пышно, пережимаю узел, и он выглядит убого, криво и мелкий, как шнурок на ботинке. А девушки раз-раз тонкими пальчиками – и завяжут объёмно, и концы банта больше, чем у меня, при той же длине ленты, и середина узла не затянутая, а воздушная и чётко посередине.

Но я, конечно, нужен. Тяжести поднести, стратегические вопросы решить: добыть кредит, отчитаться перед Пенсионным фондом и тому подобное. Нужен, но редко.

Сижу за кадром, поэтому покупателей обычно не вижу, а слышу. И заметил, что мужские голоса напрягают. Не то чтобы хозяева голосов хамили (это случается редко), но сами интонации обычно грубоваты. Я даже не всегда разбираю, о чём говорят, но интонации и тембр слышу и автоматически начинаю нервничать. Самцы. Конкуренты. Басы и баритоны: бэ-бэ-бэ. Грубо, угрожающе.

Лёгкая тревога, и шерсть приподымается. А если не только звук, а запах пота или парфюма добивают до моей норки, то волоски и вовсе дыбом. Это как с погодными уровнями опасности: зелёный – безопасно, жёлтый – потенциально опасно, оранжевый – реальная угроза, красный – чрезвычайно опасно, с неизбежными жертвами.

Вот и у меня на мужские голоса загораются лампочки, от жёлтой до оранжевой. Красная мигала несколько раз – когда заходили реальные мошенники и один обкуренный. А в среднем – жёлтая. А на женщин любого возраста – зелёная, жёлтая редко.

Так весь день мои шерстинки и раздвигаются-сдвигаются от приближения мужиков, как автоматические двери в торговом центре. В ТЦ их, кстати, иногда отключают, чтобы на прохожих не реагировали.

Павел БУРИН
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №44, октябрь 2016 года