Её ангел щекочет
31.12.2016 00:00
Спасибо не говорить, плату не сулить!

Её ангел щекочетЗдравствуйте, «Моя Семья»! Хочу рассказать вам одну историю из своего детства. Знала я удивительную женщину – то, что она творила, можно назвать чудесами.

На самом краю нашей деревни, в рощице, где пышно росли рябина, калина и черёмуха, стояла изба. В ней жила одна непростая старушка, можно сказать, божий одуванчик. Бабушка очень симпатичная – не худая и не полная, глаза синие, словно васильки во ржи, на щеках ямочки, а на лице всегда радость и улыбка. Она слова худого никому не сказала, от неё веяло жизнелюбием и благодатью. Никто толком не знал, сколько бабушке лет и каково её настоящее имя, все звали её просто Калинихой. Она и не обижалась: Калиниха – ну и пусть.

К нам бабушка заходила часто. Мой отец держал пасеку, и Калиниха регулярно брала у него прополис, пергу, иначе называемую «пчелиным хлебцем», а ещё пчелиный подмор. Это когда пчёлки, отработав своё, умирают, а пчёлы-труженицы выбрасывают их из улья наружу. Другой бы побрезговал такое поднимать, а бабушка Калиниха брала всё и делала целебные снадобья. Она на всю округу слыла лекаркой, всю нашу деревню лечила своими травами, а ещё – молитвами.

Родни у Калинихи не было, и она почему-то больше всех привязалась к моей маме.

Всю весну, лето и осень Калиниху можно было встретить то на лугу, то на полях, то в лесу. Собирала лечебные травки, искала в лесу какие-то корешки, а ещё гриб чагу, растущий на берёзе. Всегда говорила, что если из чаги сделать правильный настой, им можно вылечить даже самую страшную хворь.

Когда в деревне кто-нибудь заболевал, первым делом звали Калиниху. Она всегда ставила точный диагноз, никогда не ошибалась. Если видела серьёзное, что травами точно не вылечить, сразу говорила: «Вызывайте «скорую», у человека аппендицит. Тут хирург нужен». Но всё равно в первую очередь всегда обращались к ней, а не к врачам. При этом Калиниха ни у кого не брала ни копейки за лечение. Если бралась лечить, обычно приговаривала: «Спасибо не говорить, плату не сулить! Поможет Бог – поможет и мох!» Она знала названия всех трав, даже тех, которые никому не известны. А Калинихе их и видеть не требовалось – по одному запаху узнавала.

Я сошлась с Калинихой, когда мне было 14 лет. Пошли мы как-то раз с подружкой в старый помещичий сад – так его все в нашей в деревне называли. Там когда-то было богатое имение, где при царе жил помещик, но после революции сбежал в Польшу. От имения остались одни развалины, а вот сад каким-то чудом выстоял; хотя он был очень старый и неухоженный, некоторые деревья иногда ещё давали плоды. Там росли груши, слаще которых я никогда не ела. Розовые груши выглядели крепкими, но бросать их на землю было нельзя – они сразу же бились, источая невообразимый аромат. И тотчас на сочную мякоть слетались осы, тут как тут!

И вот однажды я полезла на дерево за грушами, а чтобы легче было лезть, разулась. Рвала плоды и передавала вниз подруге; только с одного дерева мы собрали два короба, килограммов по восемь каждый.

Спрыгнула я с груши вниз, но, на свою беду, не заметила, что в том месте из земли торчал острый сучок; на него и приземлилась подошвой ноги. И такая боль пронзила, будто раскалённым шилом прокололи.

До дома еле доплелась – хорошо, подруга помогла, донесла на себе оба короба. А у меня кровь из ноги сочится, боль адская! Едва ступила за калитку – упала в траву и завыла от боли. Мама выбежала, посмотрела ногу и ахнула:
– Люба, у тебя сучок из ноги торчит! Надо папу ждать с работы, он сучок вытащит пинцетом, а я не смогу – боюсь.

Через час вернулся папа на телеге. Распряг лошадь, покидал в телегу свежей травы, вошёл в дом. А я лежу и плачу. Папа сразу облил мне стопу самогоном, взял пинцет и как дёрнет! Вытащил сучок – кровь из ступни так и хлынула. Как ни промывали рану, труха от сучка в ней всё равно осталась.

За ночь мою бедную ногу разбарабанило так, что пальцы стали толстыми, словно сосиски. И от боли дёргало, будто ногу сжимали клещами.
Утром отец сказал маме:
– Мне нужно срочно на работу, но скоро я вернусь и отвезу Любу к Калинихе.

Папа появился в два часа дня. Я уже была в таком состоянии, что света божьего не видела. Подложили в телегу сена, сверху мама бросила старенькое покрывало, перевязала мою ногу тряпицей и домотканым полотенцем, и мы с отцом отправились в путь.

Калиниха сидела на лавке у ворот. Увидев меня с перевязанной ногой, сразу засуетилась, крикнула отцу:
– Неси Любашу в дом, а ты тут посиди!

Посадила меня на большую скамью, сама присела на маленькую скамеечку, поближе к больной ноге. Сняла полотенце и тряпочку, внимательно осмотрела ступню. Потом принесла капустный лист, положила на стол и хорошенько обстукала его молотком, чтобы выделился сок, рядом поставила баночку с какой-то мазью. Потом снова села на скамеечку и начала молитвы читать. Память у меня всегда была хорошая, поэтому я запомнила эту чудную молитву.

– Первым разом, добрым часом, прошу, как никого, как Господа Бога! – приговаривала бабушка шёпотом. – Будние денёчки, малые святочки, годовые празднички. Заря-заряница, Господняя помощница, помогаешь вместе с Господом всему белому свету. Помоги рабе Божией Любови в заживлении раны! На море, на океане, на острове Здоровья есть церковь соборная, богомольная. И есть при той церкви лечебный сад. И растут в том саду три яблоньки, и у каждной яблоньки три сука, а на каждном суку – по три веточки, а на каждной веточке – по три яблочка. Пришли девочки-голописечки, и яблочки сорвали, и три яблочка рабе Божией Любови дали. Она яблочками угостилась, и вся хворь запропастилась. А ты, болезнь злая и падучая, нервная и трясучая, теменная и подтеменная, спуганная, зляканная и наяву здаванная – таткина, маткина, сестричкина, браткина, от вересников и вересниц, от полуночников и полуночниц, – выйди из рабы Божией Любови, из жёлтой кости, рыжего мяса, белого тела и красной крови, и больше к ней вовеки веков не возвращайся! Я – словом, Господь – помощью. Господи, полюби наш дух! Аминь!

И так три раза прошептала. А как доходила до слов «девочки-голописечки», я не могла сдержаться, закатывалась смехом, да так, что не остановиться. Папа не выдержал, зашёл и прикрикнул на меня: чего, мол, ржёшь? А Калиниха ему:
– Пусть хохочет, это её ангел щекочет.

Потом она нанесла мазь на капустный лист, приложила его к моей ноге, замотала полотенцем и повторила свою любимую присказку:
– Поможет Бог – поможет и мох!

Потом папа вынес меня на улицу, положил на телегу, и мы поехали домой. Примерно на полпути на кочке подпрыгнуло колесо, а я как закричу! Было такое ощущение, будто меня по больной ноге палкой огрели. А потом пришло очень странное чувство. Я оглянулась и увидела, что вокруг зелёная листва, рядом белая берёза, на лугу светлеют ромашки… И на душе сразу воцарились такая покой, такая благодать, что не описать никакими словами. Даже о боли на какое-то время забыла.

Приехали домой. Мама увидела, что полотенце на моей ноге всё мокрое. Она его сняла, развернула капустный лист, а там… Столько крови, гноя и ещё чего-то чёрного и страшного! Мама облила ступню самогоном, и тут мы увидели, что края раны уже ровные, розовые. Потом мама пипеткой накапала в полстакана воды ровно семь капель из пузырька, который папе дала Калиниха. Не успела я выпить снадобье, как мгновенно уснула и проспала до обеда следующего дня.

Проснувшись, поняла, что нога совсем не болит. Что за чудеса? Разве такое может быть? Ещё вчера она была распухшей, я умирала от страшной боли, а сегодня – тишина и покой. Ступать на подошву боялась лишь по привычке. За три дня всё зажило окончательно, остался только маленький шрамик.

Через неделю мама отправила меня к Калинихе отнести ей гостинцы, от чистого сердца. Я пришла к бабушке, мы с ней попили травяного чаю, какой он был вкусный! Мама передала ей творог, сметану, десяток яиц, кусок масла, банку мёда, шмат сала и ещё что-то из съестного, уже и не помню.

С той поры мы с Калинихой стали подружками. Как только у меня выдавалось свободное время, я бежала к ней в гости. И дружили мы с ней словно ровесницы, совсем не ощущали огромной разницы в возрасте. Бывало, сядем у окошка, нахохочемся от души. А ещё она рассказывала мне сказки для взрослых, как-нибудь обязательно вам об этом напишу. Одна сказка тронула меня до глубины души!

Я выросла, вышла замуж, а Калиниху до сей поры помню и люблю. Она умерла в 90 лет. Папа сделал ей гроб и крест из морёного дуба, на котором прибита дощечка с надписью: «Анфиса Ниловна Калиновская, 1915–2005». Вот как, оказывается, звали бабушку Калиниху!

Покойся с миром, дорогая моя Анфиса Ниловна, и пусть земля тебе будет пухом.

Из письма Любови Григорьевны Халимоновой,
пос. Новодолинский, Казахстан

Опубликовано в №51, декабрь 2016 года