Человек сошёл со звезды
29.03.2017 00:00
Человек сошёл со звездыВ тихий час к санитарке-практикантке Ане заглянула медсестра Люда с таинственным девчоночьим выражением.

– В седьмой женщина умирает! Хочешь посмотреть? Потом подружкам в мединституте расскажешь.

Седьмая палата – и не палата вовсе, а огороженный простынёй конец коридора, на две коечки. За глаза её звали «мертвецкой».

На цыпочках прокрались туда, как преступницы. На койке вытянулась женщина – плоско, будто тела вовсе не было. С белой наволочкой пронзительно контрастировало ярко-жёлтое лицо. Жёлтый цвет – жизнеутверждающий, тёплый и весёлый. Только не в этом случае. К желтизне прибавилась налившаяся тяжёлая, с зеленью, бронза.

– Гепатит С, – прошептала Люда.

Женщина смотрела в потолок. Через равные промежутки времени стонала на одной ноте. Будто баюкала сама себя, но жуткое было это баюканье.

Вошла старшая медсестра, хмурясь, поправила капельницу.

– Это чтобы она быстрее уснула? Чтобы не мучилась? – прошелестела Аня из угла.

Старшая уничтожающе взглянула на глупую Аню.

– Она и так уже ничего не чувствует. Мы поддерживаем сердечную деятельность.
– Зачем?
– Затем, что не знаю, как нынче у молодых, – неопределённый, неодобрительный кивок в сторону ординаторской. – А мы давали клятву до последнего дыхания бороться за жизнь пациента! И (язвительно) у нас что, уже все дела переделаны? Развлечение себе устроили.

Они с Людой переглянулись, фыркнули и, толкаясь и путаясь в складках простыни, рванули на свет. Легкомысленная Жизнь бежала прочь. А Смерть, вытянувшись на коечке, с величайшим напряжением и терпением смотрела в потолок: «Бегите, бегите, дурочки. Далеко ли убежите?»

По дороге чуть не сшибли у окна ничейную старушку. Аня давно приметила: та вместе со стулом и книжкой, как подсолнушек, как стрелка, перемещалась в течение дня вслед за солнцем. Ане, бегавшей туда-сюда, старушка мешала. И она вежливо спрашивала: «Вера Сергеевна, вас не заденут?» Или: «Вера Сергеевна, вас не просквозит?»

Старушка отрывала от книги голову, стриженную как у мальчика. Короткие волосики отливали то голубым, то розовым оттенком. Похожа на состарившуюся Мальвину после тифа. Вскидывала добрые блёклые глазки. С наслаждением жмурилась в бьющем из окна снопе золотого света.

– Деточка, так не хочется, чтобы пропал хотя бы один солнечный лучик. Я за солнышком охочусь. Караулю его.

Иногда они с Людой садились рядом со старушкой, вытягивая усталые ноги. Люда громко жаловалась и кляла свою работу. Голубая розовая старушка дрожавшим прозрачным пальцем-косточкой закладывала страницу.

– Ах, голубчик! Когда-нибудь вы будете вспоминать это время как самое лучезарное в своей жизни. Передвигаться на молодых сильных, быстрых ногах… Какое это счастье!
– Ага… Счастье упахиваться за восемь тыщ, – ворчала под нос Люда.

Когда Аня впервые увидела старушку – подумала, что та беременна. Громадный живот чуть не касался пола. Старушка едва ходила, откинувшись для равновесия, придерживая его рукой.

– Запущенная киста, – объяснила Люда. – Наша бабуля отказалась от операции, а сейчас уж поздно. Ей девяносто пять. Но какая выправка! Ты видела, как она ест?

Аня присмотрелась. Все в столовой, как один, утыкались носами в тарелки, низко кланялись при каждом хлебке, по-гусиному ныряя шеями. Вера Сергеевна сидела прямо. Она не роняла своего достоинства. Ложка бесшумно зачерпывала суп и, не теряя ни капли, сама высоко подымалась к сухим втянутым губам. Ни на миллиметр голова не соизволила опуститься, поклониться навстречу тарелке.

Это было так красиво и необычно на фоне тыкавшихся в тарелки голов, хлюпавших, с шумом втягивавших жидкость губ… Аня стала подражать, пустой больничный перловый суп ела как королева.

Люда давала старушке то пакетик с синькой, то щепотку марганцовки. Та споласкивала седой ёжик – вот откуда лёгкий голубой или розовый оттенок.
Всегда в чистеньком халате в кружевцах, больше похожем на пеньюар. На шее воздушный лоскуток, скрывавший морщинки. Дождавшись, когда в палатах погасят свет, старушка тихонько шаркала в женский санузел. В руках несла красный пластмассовый тазик, полотенчико и стопку чистого бельеца.

Ванна, по Людиному пышному выражению, стояла «для блезиру». Эмаль давно покрылась трещинами и ржавыми потёками. В ванне женщины подмывались, туда плевали, чистя зубы. Курящие исподтишка стряхивали пепел и окурки, туда же выбрасывались тампоны, бумажки, мусор.

Старушка вынимала мусор, кряхтя, тщательно мыла ванну. С трудом залезала внутрь по приставному деревянному ящику. Усаживалась, макала в ведро с горячей водой губку, выжимала на себя. Долго, не спеша, с наслаждением обмывалась: каждую частичку старого тела, каждую дряблую складочку.

– Дорогие женщины! – объявила, краснея, Аня после обхода. – Пожалуйста, имейте совесть. Не мочитесь, не плюйте в ванну: там моется пожилая женщина. Вас каждую неделю отпускают домой в баню. А у человека дома нет.

Дорогие женщины задвигались на своих койках, зашушукались и захихикали. Аня для них не была авторитетом. Тогда из-за её спины выступила Люда.

– Не дай бог кого замечу, будете иметь дело со мной. Ясно? – и для наглядности показал розовый, с крупное яблоко, кулак.

Аня уже знала, что старушка отдала свою городскую квартиру больнице. Взамен ей обещали коечку, лекарства, уход. Сначала старушке действительно выделили «люкс» для заслуженных. Потом перевели в общую. А после и вовсе – в палату интенсивной терапии. Если человеку после операции потребуется помощь – старушка всегда тихонько доплетётся до поста, позовёт дежурную сестру. Звонок вызова давно сломался, а у неё всё равно бессонница.

Но Аня-то видела привычное и терпеливое страдание в сонно моргавших глазах разбуженной старушки. Посреди ночи в палате включали яркую голую электрическую лампочку, с грохотом ввозили каталку с больным, бегали туда-сюда до утра. А если тяжёлых больных оказывалось двое – старушку вообще отправляли в покойницкую в конце коридора.

И ни упрёка, ни ропота. «Гордая. Аристократка», – то ли с осуждением, то ли с одобрением объясняла Люда. Старушка действительно была из «старорежимных», с какими-то фрейлинскими корнями.

Однажды из книжки, которую читала Вера Сергеевна, выпала старая плотная фотография. Девушка-стебелёк: стебельковая талия, перехваченная атласным кушаком. Шейка-соломинка. Голые ручки – тонюсенькие, ломкие. И только перекинутая, как у простолюдинки, через плечо коса, которую девушка рассеянно ощипывала прозрачными пальчиками… Только коса была мощная, толстая, тяжёлая, деревенская – казалась стволом, вокруг которого доверчиво обвилась девушка.

Фотография была овально вырезана и характерно загнута по краям. Так бывает, когда карточку долго держали в рамке.

– Был багет, – подтвердила старушка. – Весь в красных камешках. Подарил гимназист в мой день ангела. Шестнадцать лет – шестнадцать камешков.
– Рубины?
– Что вы, голубчик! Простенькие красные гранаты. Откуда у гимназиста средства? Помните «Поединок», поручика Ромашова? Петю Ростова? Николеньку Иртеньева? Да хотя бы «Детство Тёмы» читали? Вот этих мальчиков и убивали.
– А до революции было лучше? – спрашивала Аня.
– Конечно, лучше, – улыбалась старушка. – У нас в гимназии училась девочка Женя из крестьянской семьи. В каникулы косила, гребла. Руки чёрные, тяжёлые, мужицкие. Так к ней директриса, и классная дама, и преподаватели обращались только на вы: «Вы, госпожа Дерендяева». Так было принято. Человек – господин…

– Ах, падла, шалашовка!

Аня всё утро готовила пациента к операции: клизма, обривание, обмывание. Только что он вытянулся под простынкой, смиренно сложил ручки на животе, устремил в потолок умильный, благостный взгляд.

И вот в дверях сорвал простыню, соскочил с каталки, будто его кипятком сплеснули. Голый скакал как чёрт, потрясал волосатыми кулаками над Аней. Люда увещевала мужика, заново укладывала. Объясняла:
– Ты его вперёд ногами повезла – на операцию-то…

Мужик всё не мог успокоиться, скрипел зубами, пытался выбросить из-под простыни кулак под нос отшатывавшейся Ани… Тут-то его за волосатое запястье крепко ухватила рука в белом манжете.

– А ну-ка извинись перед девушкой! Вперёд ногами его повезли, фон барона! Какие мы нежные! Да с твоей тухлой печенью тебя вперёд ногами можно уже десять лет смело возить. Вёдрами незамерзайку хлестать – это мы не суеверные… Немедленно извинись перед девушкой – иначе отменим операцию.

Это молодой хирург Олег Павлович, с которым Аня была в контрах по принципиальным медицинским вопросам. И – Ане, приказным тоном:
– На вас лица нет. Зайдите в ординаторскую, там чай горячий.

Аня, поднимаясь по крылечку, почувствовала боль внизу живота. Смотрел её Олег Павлович. Аня лежала перед ним в кресле, зажмурившись и затаив дыхание от стыда. Стыд сильнее боли. Хирург шутливо поднял на неё серые глаза.
– Что же вы не предупредили? Ещё минута, и я лишил бы вас девственности. Вот этим холодным гинекологическим зеркалом, пошло и вульгарно. И оправдывались бы потом перед мужем в первую брачную ночь. А он бы говорил: «Умнее ничего выдумать не могла?»

Всё обошлось: боль была вызвана мышечным спазмом, иррадиировавшим в низ живота.

– На мальчишнике расскажу, что будущая жена добровольно раскинула передо мной ножки, будучи весьма слабо знакома со мной. И с её прелестной розовой раковинкой я познакомился раньше, чем предложил первое свидание.

Олег после процедуры закуривает. В темноте малиново светится тёплый огонёк. С ним можно разговаривать обо всём, что взбредёт в голову. Не надо заготавливать в уме фразу и мысленно прокатывать её в мыслях. Так было с Аниным бойфрендом. Ничего между ними не было, а он уже ревновал её к встречному и поперечному. Устраивал скандалы, шпионил, крал телефон. Ужас.

С Олегом она будто расслабленно плыла в тёплой реке. Так мать рожает дитя в воду, и оно возвращается в привычную среду. Аня погрузилась в среду Любви. В ней, по задумке Бога, и должен жить человек. А люди сами устраивают себе ад, вот как Аня с бойфрендом.

Она рассказывала, как решила стать врачом. В десятом классе их погнали на прививки. Как стадо погнали: весёлое, топочущее, прикалывающееся, несмотря на строгие взгляды классной.

Был февраль, но погода весенняя: солнце, голубые лужи, птичий гомон. Крепко взбитые, как крем, сливочные облака. Аня заметила на крыльце паренька, их ровесника.

Почему заметила – он выбивался из общей суматошной весенней картинки. И не серым обесцвеченным лицом и слабой позой. Чем-то другим. Будто природа безжалостно, равнодушно, резко очертила, вычеркнула его из себя.

Природа вообще безжалостна и равнодушна. Её интересуют только здоровые особи. Паренька для неё уже не существовало. Он был, но его уже как бы не было. Только впалые глаза тоскливо и жадно следили за перемещением и суетой вокруг себя.

Так хотелось вцепиться, выдернуть паренька обратно, в Жизнь. Было 14 февраля. У Ани звякал целый карман разномастных сердечек, надаренных мальчишками. Она нащупала самое большое гранёное сердечко и вложила в неприятно вялую влажную руку паренька. Он с трудом повернул голову и улыбнулся – если можно назвать улыбкой плоско растянутые серые губы.

Подошло такси. Аня видела, как он садился, как при этом бессильно разжалась его ладонь. Не нарочно: он выронил сердечко, и не заметил, и наступил на него. Смерть показательно, на примере пластмассового сердечка, попрала любовь на Аниных глазах. Дескать, видела? Не рыпайся.

Олег рассказывал, что хотел стать астрономом. Его поражали вселенские головокружительные массы, скорости, температуры небесных монстров, огненных и ледяных. А потом неожиданно увлёкся строением, природой человека. Человек ведь тоже Вселенная наоборот: сколько ни изучай, распахиваются новые глубины.

Открылась бездна звёзд полна; звездам числа нет, бездне – дна. Это можно сказать о человеке. Люди до кончика ногтей состоят из звёздной пыли… Человек – звёздное вещество, пришелец со Звезды.

– Выключи, пожалуйста, Малахова, – просила Аня. – Там твои звёздные частицы плюются, матерятся и дерут друг у друга волосы…

Олег вскакивает. Голый, голубоватый от телевизионного свечения, с божественной фигурой… Наглядное доказательство того, что человек сошёл со Звезды.

На стене, на старинных зелёно-золотых, в ромбах, обоях висела журнальная картинка с обнажённой женщиной, вид сзади. Соблазнительно закинутые на затылок полные руки. Мощно раздвоенный круп, как у молодой кобылицы.
Пока Ани здесь не было, Олег курил и смотрел на эту женщину.

Картинка была вставлена в овальный багет. Аня приподнялась на локте, чтобы рассмотреть ближе. Шестнадцать гнёздышек с грубо разверстыми лапками-зажимами. Когда-то в них были красные камешки: как брызги, как капельки крови гимназиста.

– Олег, чья это квартира?
– Квартира, слава богу и главврачу Валентине Ивановне, теперь моя, – он с удовольствием рассмеялся. – Отбарабаню ещё пять лет – и прощай, деревня моя деревянная, дальняя. В Москву, в Москву! Ты готова жить в Москве? Здесь всё отремонтирую. У меня оперировался с мениском один молдаванин, прораб. Сделает конфетку, а не квартиру. Думаю, за неё хорошо дадут: сталинка в центре.

На пустой койке был свёрнут валиком готовый для дезинфекции матрасик. Под койкой стоял пластмассовый красный тазик. Над ним Аня в последний раз умывала Веру Сергеевну. Она уже не вставала, и именно в эти дни Ани не было. И никто – безобразие, Люда-то куда смотрела?! – не помогал старушке совершать утренний туалет.

Вообще санитарки умывали лежачих больных в грубых резиновых перчатках до локтей. В таких обмывают покойников в моргах. Аня лила из кувшина в тёплую ладонь струю осторожно, чтобы не брызнуть. Тщательно промывала глаза, высокий лоб, виски, каждую морщинку. Старушка, упёршись руками в края койки, сидела, вытаращившись, как ребёнок. Хлопала мокрыми светлыми, съеденными ресницами. Смаргивала капли воды, будто слёзы.

– Вера Сергеевна, вам плохо?
– Мне хорошо, голубчик! Вы не представляете, какое это лучезарное счастье: вот так плеснуть в лицо холодной свежей водой!..
– Что ж, – сказала главврач Валентина Ивановна. – Навскидку, за те годы, что Олег Павлович у нас работает, – он вытащил с того света тысячи человек. Он собирался уехать от нас в область. Это было его условие: квартира. Не мямля, не размазня, умеет за себя постоять.

Сами видите, какие времена наступают. Нас, врачей, бросили на переднюю линию фронта, как штрафбатовцев. Идёт настоящая травля, охота на ведьм. Обложили, как волков, красными флажками. Устроили из нас паровой клапан для народного гнева.

А Вера Сергеевна… Дай бог, как говорится, нам до таких лет… Вот я давеча бельё замочила – и такая одышка, такое теснение, спёртость в груди. А ведь мне и пятидесяти нету.

– Все б так умирали. В полдник, смотрим, у неё молоко нетронутое, – Люда стояла над пустой койкой, сложив на груди полные, в ямочках, руки. Она чувствовала себя виноватой, что старушка скончалась в её смену. – Говорят, святые так умирают – во сне. Ведь и боли адские терпела, и мы покоя ей не давали: с койки на койку дёргали…

Аня подхватила тазик, понесла в ванную. Из головы не выходило привязавшееся: «Какое это лучезарное счастье, голубчик. Ах, какое это лучезарное счастье».

Надежда НЕЛИДОВА,
г. Глазов, Удмуртия
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №11, март 2017 года