Дурное влияние
09.06.2017 18:30
Ведут междоусобные бои и не хотят унять кровопролитья

Дурное влияниеУ Петровых была дочь, а у Сидоровых – сын. Дети подружились, да так, что про них стали писать мелом на стенах. А вот родители не поладили, в общем – классика. Да и детям ещё было 13 и 16, в точности как у Шекспира.

Правда, наше время всё же другое, у нас не вражда, а так… Петровы – семья бедных интеллигентов: папа – профессор, мама – учительница. Сидоровы – задиристый средний класс: отец – старший менеджер по чему-то там, мать – инструктор в фитнес-клубе. Короче говоря, параллельные миры, которые, по идее, не должны пересекаться. Но порой во вселенной что-то сбоит.

Ольга Михайловна Петрова руководила 9-м «А», где учился Сидоров-младший, то есть Димка, и был он отчаянным троечником. Не то чтобы Ольгу Михайловну это сильно расстраивало, не всем же ходить в скучных отличниках, есть дети неровные, но талантливые, смекалистые. Не пугало Ольгу Михайловну и то, что Димка считал себя панком-социалистом – в юности случается и не такое. А вот Димкину маму успеваемость и непонятные увлечения сына терзали очень сильно. И она обвиняла во всём школу и конкретно Ольгу Михайловну. Однажды на собрании так и припечатала педагога:
– Вы плохо оказываете нам как налогоплательщикам образовательную услугу. Наш Дима – очень способный мальчик, а у вас не хватает компетентности раскрыть его потенциал.

Ольга Михайловна растерялась и сказала в ответ что-то резкое, очень уж её задела эта «образовательная услуга». В общем, отношения не задались.

А детям-то что? Они соберутся с мячом толпой на школьном стадионе, и им хорошо, а у кого чем предки живут, какие у них там убеждения – ехало-болело. В Димкиной компании кого только не было: и спортсмены, и очкарики, и хулиганы, и гики, то есть ботаники по-современному, а для интереса – несколько девчонок из 7-го «Б» (сверстницы-то, фифы, с 11-классниками вовсю шуры-муры крутили). А среди тех семиклассниц мелькала и Алёна, Петрова-младшая.

Лучшее определение для Алёны – созерцательница. У таких девочек немного шансов обратить на себя внимание. Загадочность – приманка для искушённых, а в 15–16 лет парни предпочитают тех, кто побойчее. Вот и Димка, увидев Алёну в компании в первый раз, ничего в ней не разглядел. И во второй, и в третий. А потом она просто примелькалась; встретятся в школьном коридоре – он её узнает, небрежно махнёт рукой: привет, мол.

Но однажды они пересеклись в столовой. Не на перемене, когда столовую берут штурмом, а во время урока, когда там никого нет и чай с булочкой гарантирован. Чай, правда, Димку не радовал – он расхлестался с историком из-за пакта Молотова-Риббентропа, схватил двойку и был изгнан. Чувства одолевали самые противоречивые. С одной стороны, даже как-то обидно за историка, в истерике тот был некрасив и жалок, а с другой – посочувствовать бы себе, ведь историк наверняка накатает телегу директрисе, та будет отчитывать, может, и родителей на беседу дёрнет. Димка сморщился.

И тут в столовую вошла Алёна. Купила сок с шоколадкой, пошла к столику у окна – какая-то понурая, растерянная. Димку даже не заметила, хотя он сидел на виду. Тот окрикнул, махнул рукой. Она грустно улыбнулась, кивнула и направилась всё туда же, к окну.

Димка, сам не понял почему, дёрнулся со своего места и плюхнулся на жёсткий металлический стул рядом с ней.
– Ты чего такая? – бестактно спросил он.

Она пожала плечами.

– Да так.
– Мне вот тоже что-то как-то… С историком сцепился, он меня выгнал на фиг.
– А у нас по истории сейчас письменная была, я раньше всех написала, меня и отпустили.
– Думаешь, двояк?
– Пятёрка, скорее всего.
– Чего тогда париться?

Алёна вздохнула:
– Мы с Настей поссорились.
– Подумаешь!

Димка снисходительно усмехнулся: девчонки вечно ссорятся, и всё из-за какой-нибудь ерунды.

Алёна отвернулась к окну.

– Серьёзное что-нибудь? – спросил тихо Димка, устыдившись своей самоуверенности.

Алёна посмотрела на него внимательно и рассказала.

Настя встречалась с Олегом из 8-го «А», они часто и глупо цапались и вот снова поругались. Насовсем. Олег стал писать Алёне всякое в соцсети, предлагал с ним гулять, говорил, что Настя дура и многое другое (противно пересказывать), а она, Алёна, умная, хорошая, и ещё куча комплиментов. Само собой, Алёна не только послала Олега, но и отчитала, а потом долго утешала по телефону Настю. А утром в школе выяснилось, что это был совместный розыгрыш. Насти и Олега.

– Дела-а-а, – протянул Димка. – Вот же гады!
– Ты понимаешь? – Алёна с сомнением и надеждой посмотрела на него из-под выгоревших ресниц, глаза у неё были такие… Ну, как поэты сочиняют – то есть не просто серо-зелёные в жёлтую крапинку, а такие… Димка не умел сформулировать.
– Понимаю, – кивнул он, чувствуя, как к лицу приливает жар.
– Не из-за того обидно, что я могла бы как-то проколоться, если бы мне, допустим, тайно нравился этот дурак, или что я как-то глупо могла выглядеть перед Настей, а из-за другого. Не объяснить, из-за чего. Понимаешь?

«Нет, не понимаю, почему чувствую себя таким идиотом, – подумал Димка. – Ничего не понимаю».

– А пойдём на залив, – предложил он, тут же отругав себя за это приглашение. – Ну, не в смысле там, без всякого такого. Блин… Не, ну а чего? Все на уроках, на стадионе делать нечего, а домой рано.

И Алёна согласилась, тоже неожиданно для себя самой. Всё было для неё непонятно. Как она рассказала малознакомому, по сути, парню о своих неприятностях? Как не испугалась после этого с ним пойти? А вдруг опять розыгрыш? Но она пошла.

И это было так странно и так красиво. Сначала они гуляли по парку, потом вышли на берег, прыгали по валунам, смеялись, после сидели на скамейке в ротонде – красивой, ажурной, таинственной, в которой лет сто назад тоже, наверное, сидели какие-нибудь он и она. Она была, например, с кудрявым сооружением на макушке и в кофточке фигаро, а он – какой-нибудь пылкий кадет, закладывавший руку за спину. И вот они так же, то бледнея, то краснея, говорили-говорили-говорили, сами не понимая о чём, то долго молчали, украдкой поглядывая друг на друга. И, наверное, тоже чувствовали что-то такое, будто смутно припоминаемое, но на самом деле никогда с ними ещё не бывшее и потому пугавшее.

А потом они встречались по-прежнему в большой компании во дворе, оставаясь наедине лишь изредка и избегая таких случаев. Зато вечерами после прогулок долго переписывались в сети, просто как приятели, с редкими намёками на что-то, такими неумелыми и дурацкими, что намекавший всегда думал, будто раскрылся и пропал, а принимавшему намёки вечно казалось, что он размечтался и додумал то, чего нет.

В общем, они таились и не признавались друг другу. Зато родители не могли не заметить перемену и всё поняли про своих детей.

Димка разругался с математичкой, зарубился на четвертной контрольной по английскому, провалил тест по обществознанию. Хорошистка Алёна, всегда рассудительная, как фининспектор, тоже к концу года сдала, нахватала троек. Родители быстро связали это с наскальной живописью в подъездах, гласившей, что «Алёна + Дима = любовь». И всплеснули руками: какая ещё любовь, когда одной всего 13 лет, а у другого на носу ГИА, Государственная итоговая аттестация, и это совсем не шутки.

А самое страшное заключалось в том, что дети, само собой, были друг другу не ровня.

– Эта пигалица – дочка этой твоей училки, клуши. И отец там тоже какой-то нищеброд, – мать при Димке не стеснялась в выражениях. – И сама она, соплячка эта, видела я её, лохушка какая-то, тьфу!

Ольга Михайловна в увещевании дочери была более сдержанна, напирала на возраст, а не на классовую несовместимость. Но в конце концов и она, хотя и отметив, что Дима – мальчик пока ничего, вспомнила про осинки и апельсинки и договорилась до того, что «он себя ещё покажет».

Отцы семейств помалкивали, но сопели тоже недвусмысленно.

Дети вразумлениям не внимали, даже когда их лишали гаджетов и карманных денег. Даже когда неделями не выпускали на улицу. Дети злились, но нашли выход – оба записались сразу на пять кружков, где и встречались.

Наконец Димку огорошили тем, что с десятого класса его переведут в другую школу – нормальную, а не такую, где подростки крутят шашни, а учителя это поощряют.

Когда Димка рассказал Алёне, та вся сжалась.

– Но мы ведь всё равно будем встречаться? Что они, к батарее меня пристегнут? – попытался Димка подбодрить и её, и себя.
– Дело не в этом, – покачала головой Алёна, так что её русые волосы заискрились на солнце. – Просто это всё равно скоро станет невыносимо. Они же – наши родители, и это больно.
– А я не поступлю в эту их гимназию! – закричал вдруг Димка. – Специально провалю все эти вступительные тесты, а ещё попытаются – вообще психом прикинусь.
– Нет, ты правда не понял, – Алёна поджала губы. – Ты только дашь им повод снова и снова грузить тебя тем, что мы якобы оказываем друг на друга дурное влияние. Они не запретами нас изведут, а вот этим всем, по капле, вовсе не желая нас извести. Да и мы, ну если уж признаться, разве хотим их обижать?
– Какая-то лажа, – сказал Димка и замолчал.

И молчал он долго, морщил конопатый нос, щурился, ходил вокруг качелей, на которых, уныло поскрипывая, тихонько раскачивалась Алёна. А потом вдруг толкнул качели, так что Алёна взлетела под ветки черёмухи, просиял и выдал:
– Что ж мы такие тормоза-то? Их не устраивает дурное влияние? Ну так давай окажем друг на друга хорошее. Что мы, хвосты свои не подчистим? Извинюсь я перед математичкой, у меня так-то по её предмету всё нормально, а по физике так вообще. Хочешь, и тебя подтяну, у тебя же с ней траблы? Правда, вот с языком у меня реально швах.
– Зато у меня отлично, – обрадовалась Алёна. – Если дашь свой учебник, я тебя так натаскаю!

Она уже почти рассмеялась: вот ведь как всё просто! Но осеклась.

– А как же быть с тем, что мы… Ну, из разных социальных групп, как говорит мой отец?

Димка махнул рукой.

– А по фиг, это уже их проблема. Пускай тоже учатся – толерантности там, что ли, или демократичности. Я им учебник по обществознанию могу дать почитать. Пусть работают над собой.

Смех вырвался из Алёниной груди – чистый, звонкий, весенний. Она раскачалась ещё сильнее, стало легко-легко, как в детстве. Как где? Алёна удивилась, а ведь ей без двух недель четырнадцать, как Джульетте.

– Ещё «Ромео и Джульетту» можно подсунуть, – ляпнула Алёна и чуть не прикусила язык. Они ведь не признавались друг другу, чего это она себе сочинила?

Димка улыбнулся и покраснел. Ему так много хотелось сказать, слова толкались, подгоняли друг друга, но в последний момент застревали в горле. Наверное, это всё черёмуха, синильная кислота. Но как всё же сказать? А сказав, что потом сделать? Провалиться? Димка набрал воздуха в грудь, зажмурился и – выдохнул.

Вечером он прислал ей эсэмэску. Она ответила, что он ей тоже давно нравится, и вдогонку отправила дождь из сердец. Он хотел заорать и запрыгать от счастья, но вместо этого сидел и тихо глядел в окно – там всё казалось прекрасным. А она лежала на своей кровати и глупо улыбалась трещине на потолке, чувствуя, что уплывает во что-то невероятное.

Учебный год они закончили хорошо. Димка – только с одной тройкой, Алёна и вовсе без. На лето их разлучили. Алёну отправили к бабке в Боровичи, а Димку увезли в Турцию. В школе они тоже не встретились, Димку всё-таки затолкали по большому блату в какую-то крутую гимназию. Но всё это уже было неважно.

Марина ЯРДАЕВА
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №22, июнь 2017 года