СВЕЖИЙ НОМЕР ТОЛЬКО В МОЕЙ СЕМЬЕ Любовь, измена Остановка в пути по дороге к невесте
Остановка в пути по дороге к невесте
14.06.2017 15:45
ОстановкаКонстантин Рулёв (в театре его за молодость называли Костиком) ехал в Саратов делать предложение невесте. Любовь накрыла его с головой и понесла, задыхающегося, в бурном потоке. Поток этот, словно зажатый между скал, нёсся с большой скоростью, искрился, кипел, закручивался в буруны, и жизнь казалась прекрасной. Случалось, правда, и выныривать, чтобы хватануть воздуха, и тогда среди брызг и водоворотов мелькали сомнения: а не рано ли в 23 года жениться, сколько ещё девушек и встреч будет впереди. Но тут его снова накрывало, и думать он мог только о ней, мечтать только о ней, прожить до старости хотелось только с ней.

Познакомились они почти год назад, когда театр был на гастролях в Саратове. Костю, только что окончившего театральное училище и ещё не игравшего на сцене, взяли на гастроли за компанию, чтобы приобщался к беспокойной актёрской жизни.

Костя, ласковый, восторженный паренёк, похожий, к своему огорчению, на какого-то сказочного кудрявого деревенского пастушка, выглядел намного моложе своих лет. Когда старые актёры, смотревшие на Костю и вспоминавшие свою наивную, чистую и тоже восторженную молодость, а теперь усталые, прожжённые, изверившиеся и насмешливые, когда эти старики посылали его в магазин за водкой, Костя брал паспорт показывать продавщицам, которые никак не хотели верить, что ему давно исполнилось восемнадцать лет.

Год они с невестой провели в переписке, год прошёл в любовной лихорадке, пока Костя не понял, что выход только один – жениться. Помимо любовных переживаний, время проходило и в ожидании своей актёрской судьбы. Давно пора было вводить его в спектакли, но режиссёр не спешил, и это его тоже волновало. Костя часто ловил на себе изучающие взгляды режиссёра, который, видимо, примерял его то к одной роли, то к другой. Иногда взгляды казались недовольными, иногда обнадёживающими, и поэтому он то ревниво нервничал, то счастливо замирал.

В Твери он сделал остановку, чтобы передать посылку двоюродной сестре матери. Тётка, после смерти мужа и женитьбы сына жившая одиноко, истосковалась по заботе о родных. А тут такой случай – родственник заявился, ни за что не хотела его отпускать.

– Погости пару деньков и езжай в свой Саратов. Кстати, зачем тебе туда, на гастроли?
– На гастроли, – ухватился Костя за подсказанную мысль. – Я и так запаздываю, послезавтра спектакль.

Попрощался с тёткой и вечером отправился на вокзал, чтобы уехать ночным поездом. Воздух был тяжёлым, душным, липким, как перед грозой, рубашка повлажнела. От духоты тянуло в сон. Прохожие выглядели измученными и, казалось, ждут не дождутся, когда можно будет лечь спать. Одни молодые девушки, по-летнему нарядные, чувствовали себя бодро и куда-то спешили. Они знали, что нарядны и красивы, знали, что спешить надо, иначе опоздаешь на бал, и были так счастливы своей молодостью, что даже у сонных прохожих, как от порыва ветра, заворачивались им вслед головы.

Девушки с интересом смотрели на Костю, будто и его приглашали на бал. Сам он, вспомнив, что актёр, в скором будущем обязательно знаменитый, поглядывал на них снисходительно, словно они прямо сейчас должны были подбежать к нему за автографами. Не подбегут, конечно. Но ничего, будут и автографы, надо немного подождать.

До поезда оставалось ещё три часа. Костя присел на вокзале у открытого окна, где было посвежее, стал рассматривать пассажиров: кто как ходит, разговаривает, жестикулирует – развивал, как учили, наблюдательность.

Здесь он и увидел своего бывшего однокурсника Ванюшу Дикина. Они почти что дружили. Правда, Ванюша проучился в театральном один год, затем, перед рождением ребёнка, женился на никому не известной бухгалтерше из шарашкиной конторы, устроился работать на стройку, где больше платили, даже куда-то переехал, и, казалось, их пути-дороги навеки разошлись. И вдруг снова сошлись. И где – в совсем далёком от их театрального училища месте!

Ванюша бродил по залу ожидания, иногда присаживался на скамью и снова, поднимаясь, как через силу, брёл дальше, почти не глядя по сторонам.

Сначала Костя только обрадовался встрече и лишь потом отметил другие детали: одет бывший однокурсник был по-сиротски – в затрапезные брючки, в измятую рубашку, расстёгнутую на загорелой груди, и имел вид человека, всеми забытого, одинокого, несчастного. Но навеяла ему эту мысль даже не одежда, а какое-то потухшее выражение лица Дикина. С такими неприкаянными лицами обычно ходят и ищут, без надежды найти, что-то давно потерянное. Костя помнил Ванюшу совсем другим – весёлым, добрым. Талантами, правда, не блистал. Но с ним было надёжно.

Это как же надо было жить, чтобы за четыре года так измениться, подумал Костя. Что за жизнь была? Словно она, нехорошая, жевала, жевала человека, собираясь проглотить, да что-то помешало, так и оставила его недожёванногo!

Ванюша тоже сразу узнал его, и, когда они по-мужски крепко обнялись, похлопали друг друга по спине, приятель в этот момент как-то странно, с длинным всхлипом, вздохнул – так успокоенно и утешительно вздыхает отплакавшееся после обиды дитя. Костю это растрогало, и ему даже показалось, что именно его Ванюша и искал.

Начались расспросы: где ты, как дела, как живёшь? Спрашивал в основном Ванюша.

– Наши-то, верно, разъехались по стране, рассовались по провинциальным углам? А где Таня Куракина, небось замуж выскочила? – сыпал Дикин вопросами. – Сам-то, поди, уже играешь?

Было видно, что он несказанно рад встрече и спрашивает искренне, без показушного интереса и скрытой зависти, как обычно бывает, если один приятель удачливее другого.

Эта искренность остановила Костю, который собирался было приврать, что занят в двух спектаклях, на подходе третий. Но, представив, как это разбередит Ванюшину душу, может, обидит его, сказал правду:
– Ещё не играю по-настоящему. Целый год в массовке. «Чего изволите» и «Кушать подано».

После сказанного стало легче: вроде и сам не блещешь успехами. Самого Костю накануне женитьбы волновал другой вопрос: каково быть женатым человеком? Наверное, приятно иметь рядом с собой добрую, ласковую, внимательную жену. Его ещё не оставляли сомнения, временами точил и точил червячок: правильно ли он поступил, поехав делать предложение? И когда спросил Ванюшу, как у него с женой, хорошо ли он живёт, и хотя ясно было, как живёт, он ещё надеялся на чудо, что приятель развеет сомнения. Но Ванюша не развеял.

– Не сложилось, ушёл от жены, точнее, выгнала, – Дикин сказал это с печальной улыбкой: мол, что поделаешь, сегодня у многих не складывается. Чувствовалось, что он пережил развод, свыкся с потерей. – Но я не пропал, всё в порядке. Живу в общежитии, работаю. Ты сам-то куда направляешься?

У Кости уже с языка готово было сорваться, что едет в Саратов к невесте, но после такого признания вовремя удержался. Помолчали. И молчание вышло тягостное: тут надо было или сразу расходиться по сторонам, или найти повод задержаться.

– Слушай, пошли ко мне в общагу. Поговорим, сколько лет не виделись, есть что вспомнить. Чего на вокзале сидеть, – загорелся Ванюша.
– Поезд через три часа.
– Успеем, я совсем рядом живу, в двух шагах. Чего на вокзале-то сидеть, – повторил он. – Пошли, а?

В глазах у него промелькнуло умоляющее и испуганное выражение, как бы говорящее – не оставляй меня. Костя так и понял этот взгляд.

– Если твоё общежитие рядом…
– Рядом, рядом, в двух шагах.

Вышли из здания вокзала в город. Но вместо того чтобы пройти два шага, сели в трамвай и куда-то поехали. Хуже нет куда-то ехать в незнакомом городе. Трамвай звенит, грохочет, дома всё ниже, фонарей всё меньше, улицы пустыннее. Костя встревожился, успеет ли он на поезд, и поглядывал на приятеля. Ванюша, заметив на себе вопросительные взгляды, пояснил:
– Сейчас возьмём тут у одних деятелей самогонки, встречу отметить. Момент.
– Может, не надо? Времени в обрез.
– Как это не надо? Всем надо, а нам не надо? Так положено, а ты слушай, что я говорю.

Удивительное дело, но теперь, когда Костя согласился с ним пойти, Дикин повёл себя почти по-хозяйски. Даже тон его изменился – из просительного стал твёрдым и уверенным, точно Костя принадлежал ему, и он был волен им распоряжаться.
Вскоре трамвай остановился возле дома с погашенными огнями – лишь в одном окне светился огонёк, поджидая кого-то, блуждавшего в ночи. «Уж не нас ли?» – подумал Костя. Вошли в подъезд и стали подниматься в полной темноте, жившей своей загадочной жизнью, потому что Косте всё время казалось, что из темноты кто-то прикасается к нему или он, поднимаясь, кого-то задевает.

– Подожди, я скоро, – сказал Ванюша шёпотом, тоже почувствовав мрачную тайну подъезда.

Он на ощупь позвонил, ему открыли. Сначала из квартиры ничего не было слышно, потом раздался громкий женский голос:
– Нет, Ванька, в долг не проси. Дважды давала, а в третий – шиш. Сначала долг верни.
– Говорю же, друг приехал, – повысил голос и Ванюша. – Край как надо.
– Иди-иди, поищи дураков в другом месте.

Спускались молча. На улице выяснилось, что на город надвигается гроза. На горизонте, поверх крыш, то и дело беззвучно вспыхивало, освещая багрово-пепельную груду туч. Вспыхивало в одном месте, словно там моталась, открываясь и закрываясь, незапертая дверца в преисподнюю.

– Ну и вольёт же сейчас, насквозь вымокнем! – воскликнул Костя. Воскликнул с весёлым восторгом, но ещё и с намёком, не пора ли определиться, поехать в общежитие.

Он поглядел на приятеля, ожидая, что тот после неудачи будет растерян, подавлен, но Ванюша оказался спокоен, точно отказы ему не впервой.

– Может, тебе денег дать?
– Не надо, я же сказал, у меня всё хорошо, – он продолжал думать. – В общем, так. Есть ещё одно место, где торгуют. Совсем рядом.

Стало ясно, что Ванюша «завёлся», первая неудача только раззадорила его, и достать самогон надо было во что бы то ни стало – из принципа.

– В двух шагах место-то?
– Ага, – не понял иронии Дикин. – Совсем рядом.

Идти к заветному месту снова пришлось долго. Костя дважды украдкой поглядывал на часы и понял, что придётся, скорее всего, ехать утренним поездом, что до обещанного общежития, где можно отдохнуть, они не доберутся, да ещё, ко всему прочему, вымокнут до нитки.

Когда проходили сквером, вокруг всё зашумело. Костя решил, что приближается ливень, и невольно втянул голову, ожидая удара первых крупных капель, пока не сообразил, что это под порывом ветра дружно зашелестела и стихла листва.

Двигались они, судя по всему, от центра города к окраинам, потому что дома становились всё ниже, фонари светили вполнакала, а вместо прохожих по улицам, прижимаясь животами, скользили кошки, и отовсюду басовито лаяли собаки. Остановились перед частным деревянным домиком. Ванюша принялся стучать в калитку, нажимать на звонок, пока в окне не забелело чьё-то лицо.

– Нет, ничего нет, – отозвалось лицо.
– Баба Нюра, это я, – Ванюша отделился от калитки и, видимо, встал перед окном.
– И для тебя ничего нет.
– Ну баба Нюра… Позарез надо.

Лицо исчезло, заколыхалась занавеска и колыхалась долго, вселяя надежду, что неизвестная баба Нюра что-то там наливает. Потом всё замерло. Прошло пять минут, никакого движения в доме не происходило.

Косте хотелось поглядеть на происходившее весело, с юмором. Но весело не получилось. На поезд он опоздал окончательно. Даже если свершится чудо и он поймает в этой глухомани такси, всё равно опоздал. Вместо того чтобы сидеть сейчас в вагоне, он зачем-то шляется с Ванюшей Дикиным по домам в поисках самогонки. Костя почувствовал, что раздражён, и впервые посмотрел на Ванюшу со злобой.

Они не заметили, как тучи зависли над городом, начиналась гроза. По небу, прячась в тучах, катился сердитый клубок молний. Порой он распускался, и тогда то одна молния, то другая по-змеиному жалили землю. Вслед за этим гремел гром, словно там, наверху, били посуду, и она, ударяясь о земную твердь, разлеталась осколками по сторонам, и вся земля, уже укушенная молниями, теперь как дрожью осыпалась сухим треском.

В мелькающем свете Костя увидел, что и вторая неудача не обескуражила Ванюшу, на лице его снова было решительное выражение.
– Есть ещё одно место… – начал было он.
– Ну уж хватит! – неожиданно для себя крикнул Костя. – Находились. Лично я отправляюсь на вокзал. А ты как хочешь.

Зло сказал, беспощадно, как рубанул наотмашь, и почувствовал, что для Ванюши эти резкие слова были неожиданностью, приятель растерялся. А Костя словно окаменел от своей злости, ему уже было не жалко Ванюши, хотелось добавить ещё что-нибудь обидное. Мол, дурак ты, Ванька, сломал свою судьбу из-за бабы, выпихнули тебя на обочину. И никогда тебе с обочины на настоящую дорогу не выбраться…

Но ни сказать, ни отправиться на вокзал не успел – вокруг опять зашумело, и после молний и грома на землю обрушился ливень. Они успели заскочить на крыльцо магазина, под грохотавший навес. Стояли рядом молча, притворяясь, что наблюдают за ливнем, который всё усиливался и усиливался.

Тротуары от летевших брызг ощетинились, а проезжавшие редкие машины своими капотами и крышами напоминали ежей. Потом появилась дежурная полицейская машина, и они, опасаясь, как бы их не заподозрили в подломе магазинной двери и краже, не сговариваясь убежали за угол и вернулись на крыльцо насквозь мокрые.

Дождь, потихоньку стихая, шёл до утра. И всё время они простояли, прижимаясь к двери. Под утро похолодало, приятели замёрзли и обратно шли быстрым шагом. Дорогой не разговаривали, только когда показалась трамвайная остановка, Ванюша сказал:
– Трамваи ещё не ходят, рано.

Костя уже жалел, что так грубо одёрнул приятеля. Злость прошла, но холод внутри остался, и ему не хотелось, из-за какого-то непонятного упрямства, ни разговаривать, ни мириться с Дикиным.

Дошли до общежития, здесь и расстались.

– Может, зайдёшь, обсохнешь? – с надеждой спросил Ванюша.
– Нет, не зайду, – твёрдо ответил Костя.

Он понимал, что жесток с Ванюшей, но эта жестокость и непреклонность в себе ему странным образом понравились. В таком непреклонном настроении он и пошёл на вокзал по омытым улицам и ни разу не обернулся, чтобы посмотреть на Ванюшу, помахать на прощание рукой. Чувствовал он себя решительным, смелым, способным на многое.

«Костик, – подумал он, вспомнив, как его зовут в театре. – Костик для вас – деревенский кудрявый дурачок с дудочкой. «Костик, ты самый молодой, сбегай за водкой, только паспорт возьми, ха-ха-ха». Жлобы старые, бездари. Я вам покажу Костика».
Потом немного успокоился и стал думать о Дикине, о его невесёлой судьбе, прикладывая, примеряя Ванюшину судьбу к своей. Словно опять вынырнул из любовного потока, чтобы хватить воздуха, но на этот раз задержался на поверхности дольше обычного. А задержавшись, вдруг вспомнил, что его невеста по странному стечению обстоятельств тоже работает бухгалтером, правда, не в шарашкиной конторе, а в крупном научно-исследовательском институте. И жениться он собрался, как и Ванюша Дикин, рано. Но у приятеля выхода почти не было, а его кто за руку тянет? И вообще… Представил себя через несколько лет таким вот несчастным, одиноким, выгнанным из дома, изжёванным жизнью, что на секунду усомнился, стоит ли ехать дальше.

Но тут увидел внутренним взором перед собой невесту, и такой радостный жар вспыхнул в груди, такая нежность охватила, что отбросил все сомнения. Любит он её? Любит! Надо ехать дальше? Надо. Вот и хорошо, правильно, а остальное всё приложится.

Владимир КЛЕВЦОВ,
г. Псков
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №23, июнь 2017 года