СВЕЖИЙ НОМЕР ТОЛЬКО В МОЕЙ СЕМЬЕ Небо и земля Конечная остановка автобусов
Конечная остановка автобусов
17.06.2017 01:11
КонечнаяЯ часто вспоминаю автобусы из своего советского детства. Кто-то говорит, что они были неказистыми, душными и невозможными развалинами, а для меня нет ничего роднее их терпкого запаха тёплого дерматина.

У нас, десятилетних пацанов, была своя автобусная иерархия. Самыми отстойными считались синие «Кубанцы». Это маленькие уродливые машины со скошенной, будто обрубленной «мордой». По городу «Кубанчики» не ходили, а работали на ближних районных маршрутах. Я пару раз ездил на таком – кажется, в пионерлагерь. Вязанке дров, наверное, было бы и то легче.

На следующей ступени иерархии значились «ПАЗики». Не сегодняшние квадратные, а те, с округлыми формами. «ПАЗики», помню, любили все. Были они маленькими, юркими, с очень мягкими сиденьями. Если на таком «ПАЗе» отправят на картошку в школе, то к гадалке не ходи – после двадцатого ухаба, разомлев в мягком креслице, начнёшь клевать носом.

На самом верху иерархической лестницы сияли междугородные «Икарусы». В этих красавцах, если повезёт, нас отправляли на экскурсию в Москву или в тот же пионерлагерь. Высокие красные кресла были жестковаты, и нас часто подташнивало. На что завуч Мария Васильевна, подняв палец, говорила: «Дети, минуточку внимания! Когда вас тошнит, пойте песни! Лёгкие вентилируются – тошнота исчезает». Если честно, помогало не всегда.

В моём личном рейтинге гораздо выше «Икарусов» стоял рейсовый «ЛАЗ-695». До сих пор жалею, что так и не довелось на таком прокатиться. Огромный, обтекаемый, с большими светофильтрами в потолке, с закруглённой космической «задницей», разделённой на два крохотных окошка, между которыми проходил «хребет». До чего же он был красив!

Ну а больше всего мы любили «ЛиАЗ-677» – обычного городского трудягу, который бегал по всем городам Советского Союза. Его желтоватые, истёртые тысячами рук ребристые поручни внушали уважение, а мягкие сиденья и тёплый салон мы искренне любили. Мне нравились старые модификации, с круглым, словно заключённым в тарелочку стоп-сигналом. Казалось, на повороте автобус тебе подмигивал. Это был будто негласный договор между нами двоими: «Я сейчас еду на конечную, а через двадцать минут снова жди меня здесь. Понял?» И, подмигнув, старый друг исчезал за поворотом.

Если «ЛиАЗ» ломался, водители открывали квадратный капот, и мы с изумлением наблюдали, как крутится на двух валиках ременная передача, а мотор мурчит ностальгическое «дрын-дын-дын». «ЛиАЗ-677» чем-то напоминал мне мать, которая возвращалась с работы, увешанная сумками после походов по продмагам, – уставшая, но спокойная и довольная.

Мы с другом Серёгой, будучи уже школьниками, часто катались в «ЛиАЗах» без билета. Старый шофёр дядя Коля видел это, но лишь грозил нам пальцем и посмеивался: «Ну что, шпана, опять без билета катаетесь? Вот, смотрите, как горит степь!»

«Горящей степью» старый целинник дядя Коля называл пал травы в поле за конечной остановкой, который случался каждую весну. Мы, заворожённые, смотрели на языки пламени, уходившие в поле по короткой сухой траве на десятки метров. На конечной остановке дядя Коля иногда делал перерыв. Он ставил «ЛиАЗ» в тенёк, открывал бутылку кефира, жадно съедал полбатона белого хлеба, после чего забирался вздремнуть на прогретом мягком возвышении, которое занимало всю правую сторону кабины. Туда иногда кидали деньги за проезд.

Лишь один человек любил «ЛиАЗы» и «горящую степь» сильнее, чем мы. Если он увязывался за нами, то мы на степь больше не смотрели, а жались ближе к храпевшему дяде Коле – мало ли что? Это был Мишка-дурачок, как все его звали в городе.

На вид Мишке было лет тридцать с гаком. Откуда он взялся, никто не знал. Ходили разные слухи. Кто-то говорил, что мама Миши помешалась, когда была им беременна. Однажды пришла на кладбище навестить родственников и увидела, как ей улыбнулась старая фотография с памятника. Мол, сама с ума сошла, вот сыну и передалось.

Непонятно, почему Мишка-дурачок не сидел в психушке, а разгуливал по городу. Он немного напоминал императора Петра I – очень круглое лицо и кошачьи усики. Разговаривал с трудом, чаще мычал что-то невразумительное. Ходил по городу с авоськой, в которую собирал всякую ерунду: камушки, пустые бутылки из-под лимонада, фантики и прочий хлам.

Любил детей, всегда старался их рассмешить, сам смеялся, даже спрашивал: «Как ыела?» Но больше всего он любил автобусы.

Любимым местом Миши были автобусные остановки. Он мог подолгу ждать нужного маршрута, а потом катался. На конечных остановках всегда встречал автобусы, которые заворачивали на круг во время обеденного перерыва. «Атёбусы, атёбусы!» – кричал Мишка, а мы над ним смеялись. Вот ведь дурачок! И не сказать, чтобы совсем беззлобный.

Мы побаивались Мишу. Особенно после того, как он чуть не задушил Саньку из нашего подъезда. Саня был года на два-три старше нас и считался почти взрослым – как и все четвероклассники. Но однажды он возвращался из школы и по пути встретил Мишу-дурачка. Тот так обрадовался, что кинулся его обнимать. Тогда Саня чуть богу душу не отдал. Сила в Мишке оказалась богатырская. Он заграбастал бедного мальчишку в объятия и так сжал, что у четвероклассника все кости затрещали. «А-а-а!» – завопил Санька. Хорошо, что отошёл недалеко от школы, – его услышал кочегар из котельной. Подбежали чернорабочие, кто-то даже прихватил мешок с углём.

Мишку лупили отчаянно. Его пытались отлепить от Сашки трое или четверо здоровых мужиков, но им это удалось не сразу. Едва живой Санька, ревевший в три ручья, был наконец-то вызволен. Всё тогда обошлось – только ребро у Саньки треснуло. Приехала милиция, забрали счастливого улыбавшегося Мишку в отделение. Но что они могли сделать с душевнобольным?

На какое-то время Мишка исчез – видимо, положили в психушку на дополнительное обследование. А потом снова появился на автобусных остановках. Как прежде, улыбавшийся, с вечной авоськой.

Именно мы с Серёгой первыми поняли, что Мишка не так прост, как казался. Однажды мы сидели на остановке, смеялись и разговаривали про всяких уродов.

– Прикинь, у тёти Маши есть дядя, так он кривой и глаза в кучу, – рассказывал мне Серёга. – Умереть – не встать!
– А у отца на работе есть дядька, – говорил я. – Он не кривой, но ходит с открытым ртом. То ли упал, то ли обжёгся в детстве. Когда говорит – помрёшь со смеху!

Мы вспоминали, какие ещё живые представители кунсткамеры встречались нам на нашем коротком веку, как вдруг и в самом деле увидели уродов. Самых невероятных!

Сначала мимо остановки прошёл какой-то дядька. Он что-то бубнил себе под нос: «Квак! Квак! Квак!» Мы с Серёгой прыснули. Через пару минут ещё один мужик – у него явно были какие-то проблемы с позвоночником. Но передвигался он, как нам тогда показалось, очень комично. Затем прошёл человек, у которого вместо рта было какое-то вздутие – как будто он вывернул губы и сморщился.

Мы еле сдерживались от хохота. Но люди с уродствами всё шли и шли. Откуда они брались? Может, в больнице приёмный день?

Наконец нам надоело смеяться. И тут появился Мишка.

– Нехолосо это. Смияся. Нехолосо! – он вздохнул, погрозил нам пальцем и побежал по своим делам. Мы посидели ещё немного. Парад уродов закончился сразу с появлением Мишки. Мы переглянулись.
– Это он их вызвал?
– Думаешь, чтобы нас запугать?
– Нет, пристыдить. Ещё бабушка моя говорила: «Грешно смеяться над убогими».

Мы поняли: Мишка-дурачок что-то знает или чувствует. И вскоре это подтвердилось.

Как-то раз я увидел его на конечной остановке очень возбуждённым. Было вечернее время. Рядом стояли «Икарусы». Мишка к ним относился уважительно, но его туда никогда не пускали. Он обычно кланялся «Икарусам» издалека и шёл общаться со своими друзьями – «ЛиАЗами». Однако в тот день Мишка подскочил к какому-то «Икарусу», стал плакать и гладить его грязный борт. «Не нядя, не нядя!» – повторял Миша, пока кому-то из шофёров это не надоело.

– А ну, пошёл вон! – прикрикнул водитель на дурачка. – Шатаешься тут, придурок! Отвечай потом за вас.

Мишка всхлипнул, что-то пытался объяснить на своём птичьем языке, но водитель лишь отмахнулся.

На следующее утро тот самый «Икарус» попал в аварию. Не успел увернуться от мчавшегося по трассе самосвала. Водитель отделался царапинами, а вот несколько пассажиров остались инвалидами на всю жизнь. Суд признал виновным шофёра грузовика. С тех пор никто из водителей автобусов Мишу не прогонял.

Помню, как в последний раз видел Мишку-дурачка. Я учился то ли в седьмом, то ли в восьмом классе. Он сидел грустный на конечной остановке, где разворачивался его любимый 4-й маршрут. На кольце не было ни одного автобуса.
– Атёбусы? – жалобно всхлипнул дурачок и посмотрел на меня. – Де атёбусы?

– Миша, так вот там должны быть автобусы, – я указал в то место, где обычно стояли машины, у старенькой автостанции. – Ты разве не знаешь? Туда скоро приедут автобусы.

Выражение его лица я запомнил на всю жизнь. Оно будто просияло от счастья. Я даже слегка испугался, вспомнив историю с Санькой. Но Мишка уже не обращал на меня внимания. Хотя на кольце не было ни одного автобуса, он нёсся туда, крича на всю округу: «Атёбусы! Атёбусы!»

Я пожал плечами и ушёл домой. Больше его никогда не видел. Иногда вспоминал о Мишке, гадая, куда же он исчез: может, в психушку угодил с концами? Сбила машина? Или просто умер? Я слышал, что у дурачков короткий век.

Потом в город пришли новые времена. Почти все старенькие «ЛиАЗы-677» в одночасье исчезли из автопарка – были списаны или проданы на металлолом. Вслед за ними пропали старенькие «ПАЗики». Дольше всех продержалась парочка городских «Икарусов» с гармошкой. Но вскоре и они канули в лету, уступив жизненное пространство новым завоевателям – грубым квадратным «ПАЗикам». Их шофёры никогда не улыбались, не шутили. Они сосредоточенно считали мелочь и равнодушно смотрели на пассажиров, которые были для них лишь источником прибыли.

Однажды случилось то, чему я до сих пор не могу найти внятного объяснения. Я стоял с маленькой дочерью на старой остановке, ожидая «ПАЗик», который шёл на кладбище – был один из родительских дней. Народ толкался, штурмуя двери. Мы решили подождать следующего автобуса.

Он подъехал минут через десять. На моё удивление, это оказался тот самый старый круглый «ПАЗик». «Значит, сохранился у кого-то из шоферюг, – порадовался я про себя. – Значит, берегут».

Мы только собрались пройти к двери, как налетела целая толпа пенсионерок.

– Осторожно! – попросил я. Но тут нас толкнули ещё сильнее. Дочка заплакала.

Кто-то грубо меня отстранил.

– Куда лезешь со своей шмакодявкой?

Мои кулаки инстинктивно сжались. Я оглянулся. Это был какой-то седой мужик с костылём, от него пахло перегаром. Хромая, он пытался изо всех сил пробиться вперёд.

Я понял, что прямо сейчас ударю его что есть силы. Ударю за дочь. За оскорбление. Уже занёс руку, и тут взгляд остановился на окне автобуса, в него за нашей склокой наблюдал какой-то пассажир. Лицо его показалось мне очень знакомым.

Это был Мишка. Те же усики, те же огромные распахнутые глаза. И главное – та же улыбка.

Мы с дочкой так и остались стоять на остановке. Автобус тронулся с места, не вместив всех желающих. Я проводил «ПАЗик» глазами. Инвалид тоже не смог влезть и почему-то тихо плакал.

– Извини, парень! Извини, – пролепетал он. – Опоздал я… Опоздал я на ВТЭК.

Кулак разжался, вся злоба куда-то пропала. Мужик сплюнул под ноги и поковылял прочь. Мы подождали следующего автобуса.

Я сидел в новом неудобном «ПАЗике», вспоминал старое автобусное братство. И никак не мог понять: всё-таки привиделся мне Мишка или нет? Ведь столько лет прошло, он уже должен быть стариком. А в окне мелькнуло лицо сравнительно молодого человека. Но то, что благодаря взгляду этого человека мой гнев умерился, я не сомневался.

Дмитрий БОЛОТНИКОВ
Фото: PhotoXPress.ru

Опубликовано в №23, июнь 2017 года