С сентября из дома стали пропадать вещи. Разные – крупногабаритные и мелкие, предметы интерьера, одежда, посуда, инструменты. Вещи пропадали и весь прошлый год, но летом ограбления на время прекратились, и вот теперь – снова!

Вчера злоумышленник вынес ванну. Слава богу, не чугунную, а детскую пластиковую, которую я храню с рождения сына для смешивания холодной воды с кипятком в периоды отключения горячего водоснабжения. Вместе с ванной ушли подсвечник бронзовый старинный, кресло плетёное икеевское и карты игральные конца XIX века. Всякий раз после таких налётов квартира выглядит как при тотальном обыске, с вывороченным на пол содержимым шкафов и комодов. Похититель всегда торопится, опаздывает… на первую пару во ВГИК.

– Стёпа! – взываю к сыну. – Зачем ты унёс ванну?
– Тане для этюда «купание ребёнка в заводском общежитии». Я верну после показа. Тебе жалко, что ли?

Нет, мне не жалко – мне дико жалко! Половина вещей падает во ВГИК, как в чёрную дыру, безвозвратно.

Стёпа учится на актёрском факультете, уже на втором курсе, и наша квартира стала неофициальным костюмерно-реквизиторским цехом института кинематографии. Вылезаю утром из-под душа и не обнаруживаю на крючке любимого красного полотенца, которое обычно наматываю на мокрые волосы. Вроде бы в стирке его нет, в шкафу тоже. Ну всё, думаю, барабашка завёлся!

А к вечеру «барабашка» присылает из ВГИКа видео с актёрским этюдом, в котором я вижу, как моё красное полотенце валтузят по сцене: это они с партнёром изображают хамелеонов, наступают передними лапами на красную тряпку и сами начинают краснеть. Какими практиками они достигают такого покраснения, для меня большая загадка, нам такого не преподавали, но при чём здесь моё любимое полотенце!

Я теряю всякое терпение, звоню ему во ВГИК и кричу неприличными словами. Он смущённо шепчет:
– Мама, ты так орёшь, что тебя слышит Полина!
– Какая ещё, к чёрту, Полина?
– Тс-с! Наш педагог сценического мастерства.

Теперь уже краснею я и перехожу на ласковый тон, который, однако, звучит зловеще:
– Зайчик мой любимый, скажи на милость, зачем ты выкрутил стекло из дверцы шкафа?.. Ах, ты унёс его во ВГИК? Какого хрена?.. Ой, извините, Полина Владимировна… То есть какого… для чего тебе, родной, это стёклышко?
– Для этюда по японским хокку, – оправдывается грабитель. – Ты же сама мне подкинула идею сыграть художника, рисующего красками на воображаемом холсте. Но, мама, я не реактивный самолёт и не умею оставлять следы в воздухе, поэтому решил рисовать на стекле… После показа отмою и вставлю на место в шкаф.

Отмываю и вставляю стекло, конечно же, я, потому что Стёпа возвращается с занятий глубоко за полночь и засыпает поперёк кровати, едва её коснувшись. Я вытряхиваю сына из штанов и толстовок, стягиваю с него носки, как с бесчувственного алкоголика, и под бессвязное бормотание, состоящее из обрывков стихов и прозы, перекладываю это 183-сантиметровое туловище головой на подушку, накрываю одеялом.

Жалуюсь другу Мишке, своему бывшему вгиковскому однокурснику:
– Это что вообще? Они же совсем не спят, ходят, как зомби! Разве мы так учились?
– Да брось, всё нормально, – усмехается Мишка. – Вспомни себя, ты жила во ВГИКе круглые сутки. С утра я приходил в аудиторию, а ты уже там, уходил ночью – ты ещё там. Мне казалось, что ты появлялась из стен, как привидение в старом замке.
– Но, Миша, он вынес половину квартиры – это же чёрт знает что!
– Наташ, бумеранги возвращаются, – смеётся Мишка. – Вспомни свою бедную маму, как она прибегала жаловаться в деканат, что вся семья уже неделю спит на голых матрасах, потому что ты утащила в мастерскую всё постельное бельё.
– Точно, – расплываюсь в ностальгической улыбке, – мы делали этюд из жизни приморского дворика: затянули всю сцену верёвками и развесили простыни, пододеяльники и даже бабушкины панталоны с бюстгальтерами… Сашка Дулов всё это время дрых за задником сцены, а когда проснулся, заблудился в бельевом лабиринте, запутался в бабушкиных лифчиках и стал кричать: «Помогите!»
– У тебя склероз, старушка, не так всё было, – спорит Мишка. – Дулов спросонья таращился на развешанное бельё, а из колонок ещё шум моря звучал, и, в точности как Стёпа Лиходеев, он бормотал: «Где я? Умоляю, скажите, какой это город?» А ты ему: «Дулов, ты в Ялте!»
– Правда, он тогда чуть с ума не сошёл! – соглашаюсь и тут же завожусь снова. – Но вот ты ржёшь, а я себя похуже Дулова чувствую по утрам. Захожу в ванную почистить зубы и ловлю себя на мысли, что больше не отражаюсь в зеркале. После приступа панической атаки соображаю, что дело всё-таки не во мне, а в зеркале – его просто нет на стене. Или сажусь привычно с книжкой в плетёное кресло и внезапно – бух! – оказываюсь на полу! Потому что кресло, как и зеркало, как многое другое, теперь в Стёпином чёртовом ВГИКе!
– В нашем ВГИКе, – поправляет Мишка, – божественном и любимом. Нет, ну кресло икеевское пусть вернёт, всё-таки я его вам подарил. А вообще тебя давно пора раскулачивать. Сколько у тебя за жизнь тряпья накопилось?

Мишка абсолютно прав: годами у меня скапливались всякие шмоточки, забивая чемоданы, шкафы, антресоли и жизненное пространство. Но, как бы они меня ни душили, расстаться с «моей прелестью» не так-то просто, ведь тряпочки, надо сказать, вполне ценные и даже эксклюзивные.

Некоторые из них перешиты и декорированы собственными руками, другие куплены в лучшие времена в авторских магазинчиках русских модельерш. Встречались и уникальные сценические платья, сшитые портнихами на заказ. Кое-какие шмотки прислали из Германии ещё в девяностые в посылках гуманитарной помощи, а прочие привозила мне из США бывшая одноклассница – сплошной винтаж! А что-то и вовсе являлось антиквариатом: женские нижние сорочки с тончайшим ручным кружевом из бабушкиного сундука или стильные платья модниц-шестидесятниц из маминого фибрового чемодана с никелированными уголками.

Качество материала, ткани, швов, выделки, фасонов – умопомрачительное, такое теперь не делают!

В связи с этим меня обожали киношные костюмеры и реквизиторы. Даже подозреваю, что на роли в кино меня отстаивали перед режиссёрами именно они: знали, что артистка приедет с двумя баулами костюмов, шляпок, сумочек, бусиков, искать в подборе студии им ничего не придётся, только выбирай прямо на площадке из её запасов.

В начале каждого летнего сезона я начинала инвентаризацию, вываливала всё добро на пол в комнате и решала, что ещё смогу носить, что перешью, а что, отважившись, наконец выброшу. Но добром это мероприятие никогда не заканчивалось. Члены семьи теряли меня минимум на неделю, лишний раз старались не вступать со мной в контакт, а лучше и вовсе эвакуироваться из дома.

В одном нижнем белье я карабкалась по горам барахла, пытаясь натянуть на себя давно не налезающие платья, гневалась; что-то распарывала в надежде перешить; срезала красивые воротнички, манжеты, пуговицы, желая дать им вторую жизнь на носибельных шмотках; в дизайнерском припадке прикладывала кружева и оборки то к торшеру, то к покрывалу, то к шторам или просто прижимала к груди каждое платьице, вспоминая, какая история с ним связана и как я была в нём хороша когда-то…

Финал один и тот же из года в год: измотанная и почти больная, я сгребала эти горы тряпок обратно в баулы, тюки, чемоданы, снова рассовывала на антресоли, по шкафам, задвигала под кровать. Выбросить любимые вещи рука не поднималась. Отдать в дар? Но кому? Это же не банальные толстовки и джинсы, наряды специфические, да и вообще это целая эпоха! Выложить на «Авито»? Нет, память сердца не продаётся, она бесценна!

А тут, буквально под боком, уже более века живёт достойный адресат – наш любимый чёртов ВГИК! В моих нарядах будут играть отрывки и спектакли будущие актрисы, они вдохнут в эти платья новую творческую жизнь, отогреют их теплом своих юных тел, под шёлковыми лифами будут биться взволнованные сердечки – лучшей судьбы и не придумаешь!

И работы у меня стало невпроворот: надо разобрать все шмоточки, что-то починить, заштопать, подшить, постирать и отгладить – не могла же я преподнести родному институту дары в непрезентабельном виде. Были куплены самые деликатные гели для стирки, самые душистые кондиционеры для белья, стиралка то и дело крутилась, швейная машинка строчила, пальцы исколоты иголками и обожжены утюгом, из всех коробочек и шкатулочек извлекались красивые пуговки, бусинки, стразики. Я искала по галантерейным магазинам пряжечки и ленточки, что-то из декора отпарывала даже от своих актуальных вещей, чтобы максимально улучшить старые, довести до совершенства идею какого-нибудь платья, задуманную ещё лет десять назад, но так и не реализованную.

Стёпа приползал из ВГИКа за полночь и широко открывал уже слипавшиеся глаза:
– Мама, что у нас происходит? Взрыв на швейной фабрике? Откуда все эти вещи?
– Это я поскребла по сусекам, сынок. Когда закончу, отвезёшь всё во ВГИК, в костюмерку сдашь.

– Ну уж нет! – запротестовал Степан, поднимая с пола нечто мерцающее. – Я отволоку это в общагу, пусть сначала наши девочки всё перемерят. А сценические платья оставим в аудитории, у нас будет своя персональная костюмерная.
Однако, скорый на обещания, как и все мужчины, браться за дело Стёпа не торопился. Два баула и несколько пакетов уже неделю загромождали мою комнату. Я поставила ультиматум: если он не отвезёт это завтра во ВГИК, то оттащу всё на помойку. На слове «помойка» голос мой дрогнул.

А ближе к ночи в наш дом запорхнул рыжий ангел по имени Ксюша, они со Стёпой смущённо топтались на пороге.

– Мама, в общагу к Ксюше меня комендантша уже не пустит, а нам надо до утра отрепетировать отрывок по Чехову. Можно она останется?

Какие там репетиции, оба шатались от усталости, им бы до постели дошкандыбать!

Но жестокая мать, плотоядно посверкивая глазами, имела свои виды на Стёпину возлюбленную.

Отправив сына на кухню поставить чайник и найти что-нибудь в холодильнике, заманила Ксюшу в свою комнату буквально на минуточку.

– Только брось взгляд на пару тряпочек, и я тут же отпущу репетировать.

На часах уже перевалило за половину третьего ночи. Стёпа свернулся клубочком на моей постели и, не открывая глаз, бормотал: «Шикарно… Восхитительно… Ксюш, тебе очень идёт…»

Мы с Ксюшей стояли посреди моря разбросанных шмоток. Она ошалело ныряла из одного платья в другое, из элегантного брючного костюма в намеренно потёртый и драный хипповский джинсовый комбинезон на бретельках, из строгого, почти монашеского, чёрного платья с белым воротничком в кружевной сексапильный корсет на крючочках. Я придумывала ей образы, комбинировала тряпочки, игралась с ней, как маленькая девочка с куклой Барби. А она ведь и впрямь тонкая и длинноногая куколка.

Я укладывала в разные причёски её роскошную копну рыжих вьющихся, как у Миледи, волос, заставляла крутиться, вертеться и позировать перед зеркалом в золочёной багетной раме, которое поставила вертикально на стул. О, я нашла родственную душу! Ксюшка оказалась такой же шмоточницей, как я.

Но в особый восторг её приводили даже не шёлковые коктейльные платья, вышитые бисером, а самые причудливые и дурашливые вещи, переделанные моими руками, которые ни за что не надела бы обычная современная девушка. Я притащила из холодильника бутылку шампанского, мы включили музыку, и начался настоящий ведьминский шабаш.

– Тебе нравится этот чёрный смокинг с атласными лацканами?
– Да! Он восхитителен!
– Отдаём эту юбку в костюмерную?
– Нет! Я буду носить её с этой блузочкой!
– А это платье ты берёшь или…
– Беру! Беру!

«Всё забирайте что есть в комнате. Берите все тряпки, берите духи и волоките к себе в сундук, прячьте», – кричала Маргарита… Наташа сгребла в узел, что ей попало под руку, платья, туфли, чулки и бельё, и побежала вон из спальни…»

Да, всё это очень напоминало сцену из «Мастера и Маргариты». И как же удивительно Ксюше всё шло, как сидело на её изящной фигурке. Периодически мы трясли спавшего Стёпу и взывали к нему:
– Ну посмотри же! Оцени!
– Шикарно… восхитительно… Ксюш, тебе очень идёт… – повторял он, как сомнамбула.

А потом я нарядила её в молочно-сиреневое королевское платье с длинным шлейфом, стоячим воротничком, в такого же цвета шляпу с широченными полями (в этом костюме я когда-то играла Фею Красок), и теперь Ксюша словно вышла из сказок Андерсена. Мы настойчиво растолкали Стёпу: «Смотри же!»

Он с трудом разлепил один глаз, а потом подскочил в постели, закричал с искренним ужасом моего однокурсника Сашки Дулова: «Блин, кошмар! Ты кто? Изыди!»

Мы хохотали как безумные, но я предупредила Ксюху, что шляпу не отдам, это мой любимый пляжный аксессуар из лета в лето по сей день…

Переодев её снова и закалывая ей волосы шпильками, вдруг остановила взгляд на нашем отражении в чёрной зеркальности ночного окна и замерла. Не без грусти отметила эту разницу: юная тонкая высокая девушка в изящном платье, а за ней – уже немолодая полноватая женщина, некогда в этом платье порхавшая…

Ксюша почувствовала моё настроение и улыбнулась:

– Тётя Наташа, вы очень красивая даже в пижаме.

Тётя? Ох… И тогда из меня, как из откупоренной бутылки шампанского, хлынули по бокалам воспоминания.

Я отыскивала в интернете и показывала Ксюше фильмы и сериалы, где я снималась в том или ином наряде. Вытащила из-под кровати старый видак и поставила кассету, на которой запечатлён спектакль «Не боюсь Вирджинии Вульф» – там под пение Марлен Дитрих я танцевала танго с двумя партнёрами и была именно в этом чёрном облегающем платье в пол, мерцающем в свете софитов мириадами блёсток, с высоким разрезом до бедра и декольте, вырезанном в виде трёх лепестков, с такими же лепестками на спине.

Да, Ксюша, это то самое роскошное платье, в котором ты сейчас стоишь, растерянная!

– Правда, от времени оно немного выцвело с одного бока, – признала я с сожалением, – поэтому можешь не брать.
– Вообще ничего не заметно! – Ксюша сделала батман обнажённой ногой. – На сцене, в свете софитов, оно будет так же сверкать и искриться!

А ещё Ксюхе очень приглянулось платье в крестьянском стиле, присланное мне из Германии: верх – корсетного кроя из плотного серого льна без рукавов, с длинным рядом мелких пуговок в виде ромашек, а подол – пышный, красный, усыпан мелкими цветами, и ещё к нему прилагался передничек в тонкую полоску. Когда-то я носила его на море. Садилась на велосипед с прикрученной к багажнику плетёной корзиной, в которой лежали пляжное полотенце, купальник, бутылка изабеллы, кровяная колбаса и свежий багет. Ехала на пляж по обочине проезжей части, и все машины сигналили, и мужчины высовывались из окон авто.

И был у меня в то лето курортный роман с капитаном яхты. Мы ходили под парусом из Новороссийска в Анапу, и красивый молодой капитан, похожий на Кевина Костнера, пуговка за пуговкой неторопливо расстёгивал на моей груди это платье и шептал, что это самый волнующий наряд, который он только видел на женщине.

Но, впрочем, этими подробностями я не стала смущать юную Ксению. К рассвету мы вырубились от усталости, впечатлений, воспоминаний и лежали втроём поперёк кровати: мирно посапывающий Стёпка, как всегда, в толстовке и джинсах, Ксюша в мерцающем платье, и я – в клоунской просторной пижаме а-ля Асисяй и в своей пляжной сиреневой шляпе.

И на лицах было полное умиротворение.