Шофёр – обыкновенная профессия, но Акулов не любит этого приземлённого слова, он всю жизнь считал себя водителем. Водитель – это уже нечто небесное, космическое. Со временем, наверное, так – водителями – и назовут командоров космических кораблей, летящих в полном мраке от планеты к планете и даже от одной звезды к другой.

Поэтому, будучи дальнобойщиком, он и любил ездить ночами. Радио не включал, а освещённый слабым светом приборов, представлял себя таким вот космическим водителем. И хорошо, если небо звёздное и он может временами поглядывать на него, словно сверяясь с картой. Можно было проехать час, когда где-нибудь возникали огни села или районного центра, точно освещённые планеты, но вот впереди сверкал и бил в небо сверкающий столб света большого города, и значит, он приближался к звезде.

Жил он тогда в Барнауле, на Алтае, и куда только не заносило его – в Хабаровск и Владивосток, в Иркутск и Красноярск, на Урал, даже на европейские земли России, которые он называл Млечным Путём, потому что, в отличие от Сибири, огни планет и звёзд возникали тут впереди и сбоку чуть ли не поминутно. И тогда крепла у него мысль – как хорошо, что Россия такая огромная страна, как хорошо, можно бороздить её просторы без конца и без края.

Он думал, что и сын его Костик станет таким же космическим странником, но тот выбрал профессию совсем земную, ниже уже некуда, – выучился в сельскохозяйственном институте на агронома и переехал работать в село.

К этому времени Акулов вышел на пенсию, жена умерла, и он перебрался к сыну в его временное жилище, старый деревянный дом, стоящий на вершине крутого холма около самой трассы. Вскоре сыну выделили новую квартиру на центральной усадьбе, но Акулов не поехал с ним, а остался в доме. На центральной усадьбе машин было мало, а на трассе начиная с рассвета они шли чередой, и это давало ему ощущение продолжения привычной жизни.

Просыпается Акулов затемно от звука мотора – это в гору поднимается первая машина. С её приближением начинают позванивать стёкла в окнах, свет фар бьёт в потолок и постепенно соскальзывает на противоположную стену. Затаив дыхание, Акулов ждёт, когда грузовик перевалит через холм и с облегчением вздыхает – машины он жалеет.

Ещё не окончательно рассвело, но машины начинают идти чаще, и оттого, что кто-то уже за рулём и работает, а он бездельничает в кровати, Акулов встаёт и принимается за дела. Привыкнув к тишине в доме, он старается всё делать неслышно, ходит неторопливо. Звякнет в коридоре дужка ведра – пошёл на колодец за водой, скрипнет потом на кухне половица – значит, вернулся и ставит на плиту чайник.

В будке на цепи вместе с ним живёт и собака Альма, оставшаяся от неизвестного прежнего хозяина дома. Жалея Альму, он отстёгивает её от цепи, и она потом ходит за ним весь день с опущенными головой и хвостом. И только когда он садится, смотрит на Акулова тревожно и вопрошающе, пытаясь понять, не бросит ли, не предаст ли и он её.

– Не бойся, – бодрится Акулов, – куда я от тебя денусь. Вместе будем куковать.

И Альма, хотя и не понимает сказанного, по уверенному тону догадывается, что всё будет хорошо, и в благодарность пытается протиснуться мимо его колен и лизнуть в лицо.

Сидит он на крыльце, но чаще на скамейке у самой дороги. И вот останавливается возле него машина, открывается дверца, и, встав на подножку, выглядывает из кабины шофёр.

– Дед, я поворот на Клепичиху не проехал? Первый раз в ваших местах.

Акулов только и ждёт этого и, вместо того чтобы ответить с места, подходит к машине, хлопает по нагретому капоту.

– Не проехал, парень, через семь километров поворот будет.

Вскоре останавливается и другая машина, кузов которой затянут брезентом.

– Дедушка, не будет попить?

– А то как же, – подхватывается Акулов, ведёт шофёра в дом и, пока тот пьёт из ковша, спрашивает про груз.

– Оборудование для комплекса, – докладывает тот.

Шофёры, что останавливаются у его дома, все местные, алтайские, везут на короткие расстояния продукты, хозтовары, строительные материалы, и, в представлении старика, это всё равно что летать по околоземной орбите. И нет в их лицах той отстранённой отрешённости настоящих небесных водителей, привыкших к одиночеству.

Хочется ему встретить дальнобойщика, и не простого дальнобойщика – водителя, как и он сам, очарованного дальними дорогами и просторами. Им вместе было бы о чём поговорить и что вспомнить. Ещё расспросил бы его, какие дороги теперь на Дальнем Востоке и в Сибири, вовремя ли ремонтируют, много ли заправочных станций, что нового построено, например, в Чите или Новосибирске.

И тогда он снова вспоминает свои ночные поездки, уют и тепло кабины в это время, таинственное свечение приборов. Дорога, дорога, так час, второй. И нет вокруг дневной суеты, резких торможений, обгонов, заторов и пробок, а только пустая трасса и два мощных луча от фар, в которых в непогоду кружатся дождинки или снег.

В поездках его всегда волновали одинокие огни, неожиданно возникающие из темноты. Вот горит в поле костёр, заслоняемый ходящим рядом человеком. Кто этот человек, зачем жжёт костёр, может, мучает совесть или, наоборот, переполняет радость, такая огромная, что не вмещается в доме и ей нужен простор. Или в одном из домов давно уже заснувшего села горит во всех окнах свет. Это почти наверняка кто-нибудь болеет, муж или маленький ребёнок, вот жена или мать в тревоге и страхе старается помочь.

Он так и жену себе нашёл. Проезжал как-то селом и вдруг заметил сбоку кругообразное мелькание фонариком, видимо, кто-то хотел привлечь его внимание. Остановился, не заглушая мотора, когда подбежала молодая девушка.

– С мамой плохо, сердце, помогите довезти её до больницы, это в десяти километрах по дороге.

Он сам довёл больную до кабины КамАЗа и вместе с девушкой отвёз, а когда через неделю возвращался, заехал узнать, как обстоят дела.

– Выздоравливает, выздоравливает, – радостно сообщила девушка. – Идёт на поправку, думаю, скоро выпишут.

В её зыбком, неустойчивом мире, где всё зависело от матери, здорова она или нет, и где всё могло измениться каждую минуту, Акулов, наверное, показался человеком уверенным и надёжным. Стараясь задержать гостя, она накормила его домашним обедом, и хотя он выбился из графика почти на сутки, почувствовав её беззащитность, просидел у неё до позднего вечера, разговаривая и рассматривая фотографии из домашнего альбома.

Через год они поженились, и он перевёз жену вместе с матерью в большой родительский дом на окраине Барнаула.

Прошли весна и лето, наступает осень. С его холма далеко видны широкие поля, а на востоке лес, частью потемневший от опавшей листвы, частью ещё жёлтый и красный. Сидеть на скамейке холодно, и старик переходит в дом, к окошку, откуда он тоже хорошо виден с дороги. Однажды ночью выпадает ранний снег. Он летит густо, наискось, и ночующей в будке Альме, возможно, кажется, что кто-то с улицы скалит на неё зубы.

Утром он отвязывает собаку от цепи и ведёт к крыльцу.

– Всё, Альма, зимовать будешь дома на коврике, – сообщает он.

Говорят, у шофёров есть своё закрытое сообщество, где почти все знают друг друга. Если ты, допустим, не видел какого-нибудь шофёра Петю, то с ним приятельствует твой друг Ваня, и от него ты узнаёшь, что Петя недавно попал в аварию. У всех на слуху, кто уволился, кто вышел на пенсию, кто из новеньких появился на трассе, а кто пошёл добровольцем воевать на Украину, и не баранку он теперь держит в руках, а автомат, и не километровые столбы летят ему навстречу, а пули.

О старике Акулове, живущем на горе, ведает, наверное, половина алтайских шофёров. И ему даже кажется, что некоторые специально приезжают посмотреть на него, чтобы он указал дорогу, вынес воды, помог отремонтировать забарахливший мотор, а то и просто, отдыхая, посидеть с ним на скамейке и поговорить.