Упаси бог новенькой участнице похвастаться в женской группе: «Я ем на ночь сколько хочу и не толстею. Не поверите – меня не фиксируют двери на фотоэлементах и лифт. Приходится прыгать и доказывать, что я есть».

– Да она ведьма!

– Гореть ей в аду!

– Будь ты проклята!

– Издеваешься, тварь?

– Выведи гельминтов – тогда посмотрим.

– Сдохни, сука!

Это были самые мягкие пожелания, опрокинувшиеся на голову Зои. Она бежала из группы, роняя тапки. А ведь всего лишь хотела органично влиться в хоровод наперсниц, обрести виртуальных подруг. Только и вставила робкую (ну да, необдуманную, неосторожную) реплику, ждала благоговейных расспросов: «Как удалось, о счастливица?» И уже предвкушала момент, когда освоится и распахнёт душу, расскажет о сокровенном, включая пикантные детали, под вуалью анонимности. О том, что разменяла девятую бабью жизнь: на носу пять с ноликом. Прошла огонь и воду, и вот финал: ни ребёнка, ни котёнка.

Вода – слёзы, любовь – огонь. Страсти кипели, плавились и выплёскивались из адского, сатанинского варева. Не зря русский классик называл любовную страсть Дьяволом – с большой буквы, с трепетом, с ужасом. Как удобно: это не я, это не я – это дьявол внутри меня. Я не при делах, мимо проходил, я в домике! Во всём виноват Искуситель, к нему все претензии.

Когда Зоя прокричала в трубку, что уходит, бывший обещал разнести в щепки телефонный автомат – мобильники ещё были редкость. Когда бывший уходил, Зоя внимательно перечитала «Анну Каренину». Не могла понять, как красивая, изнеженная аристократка выбрала такой неромантичный, грубый, грязно-кровавый, мясорубочный конец.

И поняла: это не Анна выбрала смерть. Это смерть выбрала Анну, а бедняжке лишь оставалось подчиниться обстоятельствам времени, действия и места.
– Ты давно знаешь Вронского?

– Да. Ты знаешь, мы надеемся, что он женится на Кити.

– Да? – тихо сказала Анна. – Ну, теперь давай говорить о тебе, – прибавила она, встряхивая головой, как будто хотела отогнать что-то лишнее и мешавшее ей…

А это мешали торчавшие уши Дьявола. И в знаменитой Анниной порхающей искорке между глаз и губ уже просматривался адски потрескивающий синий электрический огонёк.

Кстати, недавно Зоя виделась с благоверным. Для расчёта будущей пенсии (увы и ах) понадобился документ, который забыт в его квартире. Зоя тогда впопыхах многое побросала: с глаз долой, из сердца вон, чудо, что оба остались живы. Пыталась травиться, пляшущими пальцами выдавливала мелкие кругляшки таблеток, бешено взбалтывала белёсую муть в стакане. Без дьявола точно не обошлось, но Бог не попустил.

Дверь открыл незнакомый человек: друг или квартирант. На вопрос, где хозяин, замялся:

– Зоенька, ты меня не узнаёшь?

Есть выражение «потасканный»: когда жизнь берёт за волосы и тащит в одну сторону, потом перехватывает за пятки и волочёт в другую. Волочёт, возможно, по наждачной бумаге. Какой-то он весь был стёртый, запущенный, неопрятный, будто подёрнутый пылью.

Оставленные женщины расцветают. Сначала плачут и набирают вес, потом оглядываются, встряхиваются, как птицы после дождя, вздыхают: жить-то надо. Меняют причёску, укорачивают длину юбки, пудрят носик и выходят на тропу охоты. Охотницу, в отличие от расплывшихся и расслабившихся жён, всегда можно узнать по внутренней подтянутости, притушенному блеску в глазах, боевому оперению, готовой к прыжку мягкой кошачьей походке. От неё прыщут флюиды.

Напротив, одинокий мужчина стремительно опускается и представляет собой жалкое и даже гадкое зрелище – если, конечно, тут же не подберёт другая женщина.

Интересно, почему не подобрали мужа? Сам не захотел, или Артемиды с луком и колчаном рядом не нашлось?

Квартира, их некогда миленькое гнёздышко, тоже была запущена, будто её только что откопали археологи и не успели очистить от вулканического пепла своими метёлочками. Муж обрадовался, ставил чайник, рылся в ящике с бумагами, сыпались рецепты, больничные бумажки. Выкрикивал из соседней комнаты про холестерин низкой плотности и осадок в утренней моче, про скорость оседания эритроцитов. Особый ужас в него вселял выявленный в нём хеликобактер пилори, который, по единогласному выводу учёных, есть предраковое состояние и, в сущности, приговор…

Какое отталкивающее зрелище! И это мужчина, из-за которого она чуть не покончила с собой. Красавец под два метра ростом, с рельефным торсом – просто Стив Остин какой-то, женщины сходили с ума. И Зоя сходила, а сейчас было только чувство острой жалости и немножко отвращения.

Он за стенкой рылся в залежах, чихал и продолжал жаловаться, ещё немного – посвятит в подробности проктологического исследования. Зоя выключила чайник и вышла в коридор. О, сколько раз этот узкий коридорчик с вытертым паркетом, с падающими с вешалок пальто – становился страстным любовным альковом для них, которые были не в силах переждать не то что трёх человек у автомата – трёх шагов до дивана…

– Передаётся фекально-оральным… Тебе, Зоенька, тоже не мешает провериться с твоим бассейном, там этого хеликобактериоза…

Неслышно затворила за собою входную дверь: поставила точку, чтобы уже никогда в жизни сюда не возвращаться.

Стало быть, охотница: вкрадчивая, поджарая… Вставая утром, в воображаемую петельку в макушке вдёргиваем нитку, как в ёлочную игрушку, – и весь день ходим, будто невидимая рука тянет нас за ту ниточку в небо. Животик автоматически подтянут, лопатки сами собой сжаты и в любой момент готовы к взмаху и полёту (они ведь и есть зачатки крыльев), ноги лёгкие, упругие. Знаете, что в женщине выдаёт возраст? Не шея и не руки – это потом, а в первую очередь – походка. Летящей походкой ты вышла из мая. Подобно Грации в тени акации.

Грация – это соразмерность усилий с действием, её развивали аквааэробика и плавание: в воде пластичны даже тюлень и кит. Трижды в неделю – бассейн. Маленькая Зоя, когда её вели на пляж, вырывалась из рук, дрожала и плакала от нетерпения, готова была разбежаться и плюхнуться в сарафане. Из воды её вытаскивали с истерикой и мольбами: «Ну мамочка (папочка), ещё чуть-чуть!» Кстати, по гороскопу она самый земной, сухопутный знак – Телец.

Сделав шесть заплывов от бортика до бортика, румяная, омытая, заново родившаяся, проголодавшаяся Зоя выходила из хлорных вод, промокала тело в жемчужных дрожащих каплях. Накидывала купальный халат, поднималась на второй этаж в кафешку, заказывала тарелочку с тройными шариками мороженого и пирожным – она ведь могла есть сладкое сколько хочешь! Кстати, воздушным пирожным «Анна Павлова» можно накормить целую балетную труппу!

Студент пятого курса медакадемии Костюшко, по прозвищу Костян, по вечерам служил спасателем в бассейне. До этого дежурил на скорой, но, что называется, отбил сердце, и ему посоветовали временно поработать в другой сфере. А ведь нормально начиналось, он даже завёл «Дневник весёлого скоряка».

Костян был не по годам серьёзный и даже мрачный молодой человек. Понимая, что многое на лекциях недодают, выписывал по почте специальную литературу (каждая книга по цене бриллианта «Энигма»). Книги не помещались в шкафу и шаткими сталагмитами высились на полу. Удобно: протянул с койки руку – и пусть весь мир подождёт! Погружайся, подчёркивай, делай выписки, подвергай сомнению, вступай с автором в ожесточённый спор. У Костяна была цель: стать в своей области выдающимся диагностом. Надежды юношей питают. Блажен кто верует, тепло ему на свете. Хотя не так уж тепло.

Ошибка Костяна была в том, что он неизменно скатывался к назидательному, менторскому тону. Стремился по-пастернаковски «дойти до самой сути, до сущности протекших дней, до их причины, до основания, до корней, до сердцевины».

Читателям «Дневника» эти дебри были на фиг не нужны. Они паслись в блогах психологинь, чья бойкая речь была пересыпана «бишечками», «актуалочками» и «биполярочками», словечками «ссыклишко» и «сдриснул». Что-то вроде стендапа.

Костян с горечью убеждался, что людям по их природе требовалось зрелище, не лечение, а развлечение. Как малые дети, с горящими глазами ждали фокус: р-раз – и из шляпы появляется кролик. Раз – и ты чудесным образом здоров. Студент Костюшко в свои двадцать два года был готовый мизантроп. Презрение, досада и даже злость на глупых людей, жалость и страстное желание им помочь – непонятно, как в нём это совмещалось.

В «Весёлом скоряке» описывал будни. Вот приехали на вызов, а в квартире никого. На дверях листок с номером сотового – возможно, уже ритуальных услуг. На звонок отвечает живой запыхавшийся звонкий бабушкин голос:

– Сейчас, миленькие, только не уходите, со всех ноженек бегу-бегу!

– Кто больной?

– Я больная, касатики. Пока ждала, чтобы время не терять, дай, думаю, в магазин сбегаю! Одна нога здесь – другая там.

Немая сцена.

Вот бригада поднялась на восьмой этаж (лифт мёртв). Звонят – тишина. Стучат – тишина. Стучат кулаком – тишина. Но слышно, кто-то по ту сторону затаился, дышит, шебуршит. Когда собрались уйти – щёлкает замок.

– Что же вы не открываете?

– Я вас час ждала, вот и вы меня под дверями извольте подождать. А может, я умираю. Побудьте в моей шкуре, только так вас проучишь.

Немая сцена.

Вызов к ребёнку: высокая температура, горит, задыхается. Врач на пороге застыла в нерешительности:

– У вас не найдётся домашнего халата накинуть? Только от больного, открытая форма туберкулёза, всю меня обкашлял, забрызгал (что правда). Страшно к ребёнку подойти, хоть кожу сбрасывай, в идеале бы душик по-быстрому принять. Очень плохо малышу?

Тут же выяснилось, что ой, доктор, ничего страшного, сопельки, тридцать шесть и девять, кушает и играет игрушками. А к педиатру мы завтра на приём с утра сами, ножками-ножками. Так что, челаэки, мальчики на побегушках, лакейские морды, челядь, развернулись и чешите отсюда, только заразу разносите.

А недавно Костян беспечно шагнул через порог… Проигнорировал золотое правило выживания скоропомощника: прозондируй обстановку, убедись в безопасности – знаете, как в боевиках бронированная, до зубов вооружённая группа захвата, выставив автоматы: «Чисто! Никого! Под контролем!»

В миллиметрах от Костяновской головы просвистел топор – невесть откуда взявшийся в городской квартире. Удар был такой силы, что потом еле выдернули из половиц. Мужик с рёвом кинулся на бригаду – но после топора это уже был совершенный пустяк, ерунда, рутина, врачебные будни. Ну, покалечит пару-другую врачишек – медакадемии новых навыпускают.

Состоялся суд, нервному пациенту назначили восемь тысяч штрафа. Адвокат подал на апелляцию – снизили до двух тысяч. А Костян надолго отбил (сорвал) сердце.

Причём институтский психолог легкомысленно диагностировал всего-то хронический вариант коммуникативного стресса. Костян же находил у себя симптомы астенического типа психологической травмы в реактивной стадии.

А пока по знакомству устроился в бассейн спасателем. После скорой это курорт.

Рабочий график предусматривал двадцатиминутный перерыв. Костян как раз успевал взлететь на второй этаж и проглотить стакан бесплатного чаю с бутербродом. В тот день кафе было забито: привезли из райцентров школяров на автобусах, они шумели галчатами, шуршали фольговыми коробочками с картошкой фри и чокались колой. Все места были заняты, Костян притулился со своим бутербродом в углу.

– Что же вы, как сирота, стенку подпираете? Я вам машу, машу.

За ближним столиком сидела дама в плюшевом халате с лилиями. Это была настоящая дама: худая, стильно плоская, с аккуратным намёком на грудь. Всё правильно: коровье вымя носят рассчитанные на трактирный вкус простолюдинки. Костян на практике насмотрелся на пышные бюсты: там под килограммовыми протезами расцветали не опрелости, а уже целые пролежни, мокнущие раны. Ну ладно есть страдалицы от природы, но платить бешеные деньги за сущее наказание божие в силиконовом исполнении… Костян был поклонником маленькой женской груди.

– Я вас раньше не видела, давно работаете? Студент, угадала? Можно взглянуть, что читаете? «Глоссарий психопатологических синдромов и состояний». Ого, звучит жутковато.

Они стали встречаться в кафе. Костян сам не заметил, как постепенно поведал о себе всё, что можно уместить в двадцатиминутные перерывы (будущим врачам ведь тоже необходимо выговариваться). Рассказал про дневник весёлого скоряка, хотя весёлого там было мало. Признался, что в детстве часто болел, и врачи казались ему не людьми, а ангелами, а крыльев не видно – потому что сложены под халатами, по этой же причине сутулятся: крылья мешают. А поработав, понял, что врачи и правда не люди: в смысле, их за людей не считают.

Так, врачи не имели права: а) болеть, б) обедать, в) ходить в туалет, г) улыбаться, потому что людям плохо, а они скалятся, д) хмуриться, потому что людям нужны тепло и ободрение, е) уходить в отпуск; если отпуск летом – вообще фашисты; ж) жаловаться на зарплату, потому что знали куда шли и давали клятву, как его… Гипоталамуса. И так далее.

И если врача бьют по морде, он, подлюга, не должен заслоняться от удара, а напротив, обязан встать ближе, максимально расслабиться и принять удобную позу, чтобы обидчик при ударе не зашиб руку о докторскую морду.

Дама хмурилась, кивала, иногда улыбалась, и хотелось рассказывать о себе ещё и ещё. Это называется умение слушать. В день их знакомства после кафе Костян поймал себя на мысли, что с нетерпением и опаской посматривает на женскую раздевалку. И когда она вышла в лиловом латексном (!) бикини, без боязни и даже горделиво открывавшем тело, – с облегчением выдохнул. Она была совершенна!

Друг видел её и сказал, что ничего особенного, стара даже для сексуальной мамочки, но ведь красота в глазах смотрящего.

Друг, этот жалкий пошляк, просто завидовал. Грязно намекал, чтобы Костян не упускал шанс. Ведь каждая одинокая состоявшаяся матрона втайне мечтает о бедном, грезящем о научных открытиях студенте, чистом, целеустремлённом мальчике – и только и горит желанием поучаствовать в его судьбе, подсказать, направить на путь истинный. Обласкать, задействовать связи, окропить финансовым ручейком, поделиться опытом – и жизненным, и всяким прочим. Ну и пусть перезрелая и местами морщинистая – зато кошелёк тугой, без единой морщины. В конце концов, свет в спальне можно выключить, а воображение, наоборот, включить и представить на её месте Энн Хэтэуэй или Лизу Арзамасову…

Костян не слушал: грязь не пристаёт к чистому.

Они пошли в кино только потому, что на афише был изображён знаменитый голливудский актёр в белом халате, со стеклянной колбой и человеческим черепом в руках. Как во всяком американском фильме, герои в самый драматический момент произносили тяжеловесные монологи. Доктору – тому самому, с афиши, – в висок ввинчивалось дуло пистолета, а он с патетикой обращался к убийце. Превозносил свою профессиональную исключительность: если другие врачи лечат механику, ковыряются отвёртками и тыкают паяльниками, чистят внутренности, проверяют настройки и соединения проводков – то психиатры вникают в святая святых, ищут сбои в самой программе, загружают и перезапускают её. Практически встают на одну ногу с Богом, больше того – бросают Ему вызов.

– Человек – самое странное, опасное и непредсказуемое существо на земле, – разливался соловьём эскулап. – Человеческий мозг – не что иное, как космический Сверхразум в его мини-исполнении, создан по образу и подобию. Мезоцефалум высокоэнергетического мироздания, вселенная во вселенной, втиснутая в полуторакилограммовый студенистый комок жира. Генератор процессов, не поддающихся земным законам, противоречащих логике, не укладывающихся в сознании. Главное, не заиграться и самому при этом не тронуться умом. Не зря ведь природа именно мозг заботливо заключила в сплошную прочную костяную коробку, тогда как прочие малозначительные органы оставлены уязвимыми, практически беззащитными.

Актёр, играющий убийцу, давно бы с удовольствием прикончил болтливого мозгоправа. У него палец затёк на курке, но по сценарию он обязан был терпеливо слушать разглагольствования:

– Перед нами абсолютно идентичное серое вещество. Но один его обладатель открывает звёзды – а другой берёт нож и убивает. Причём этот второй в детстве, возможно, рыдал над брошенным котёнком и розовыми пальчиками наигрывал этюды Черни. А сентиментальные серийные маньяки включали прекрасные симфонии и под них делали свои чёрные дела. В серое вещество так просто не залезешь…

Зоя хотела облокотиться о ручку кресла – она оказалась занята худой студенческой рукой. Его пальцы замерли… Осторожно перебирая, нашли и переплелись с её пальцами. Так и просидели до конца сеанса.

По пути домой попался крошечный подвальный бар. Зоя вдруг развеселилась как девчонка, предложила спуститься и немножко выпить. Строго при этом спросила: «Молодой человек, а вам есть восемнадцать? Совращение младенцев какое-то». Костян подыграл, оправдавшись, что в Италии детям в обед вместо компота дают разбавленное вино. А в советской книжке «Приключения Карика и Вали» издательства «Детская литература» мама угощает маленьких путешественников горячим портвейном – и ничего.

Он проводил Зою до двери. Ждал, что она попрощается, но она ничего не сказала. Приняв молчание за приглашение, ступил следом в темноту прихожей. Она отшатнулась от его объятий, звонко шлёпнула по щеке: «Щенок!»

Ударила неудачно, царапнула серебряным перстнем: у него пошла кровь.

– Это не совращение, это уже избиение младенцев, – промычал Костян, когда Зоя смазывала эритромицином ссадину на горячей опухшей губе. И ещё добавил, что, видимо, врачи обречены даже в нерабочее время получать в рыло, такая уж судьбинушка… Он не догадался, что пощёчина – это «нет», которое означает «да», часть кошкиного ритуала, приглашение к игре. Зоя тут же втянула когти в лапки, в знак милости слегка коснулась губами его рта – будто проверяла ранку.

Сама не ожидала, что с такой силой поднимется давно забытый тяжёлый, чёрный огонь желания, который гасится единственным способом. Мелькнула мысль, что классик не прав. Если в этом процессе и правда задействован Дьявол, от этого не рождались бы маленькие дети, каковых есть Царствие Небесное.

Мятущиеся за их спинами в тесноте пальто грозили оборвать петли и мягко и услужливо устлать пол. Всё-таки коридору в жизни Зои была уготована сакральная роль любовного ложа. Она ладонью остановила лавину его поцелуев:

– Завтра, завтра…

– Ты с ума сошла, – вскрикнула подруга. – Это же как мать и сын, почти инцест. Ладно большой город, но в нашем Запупырловске, где все знают друг друга как облупленных, где малейшую сплетню обгладывают до белых косточек… Ну, на потеху добрым людям повампиришь студенческим телом год-два. Он начнёт заглядываться на девочек. Ты станешь молодиться, влезешь в короткие платьица, станешь смешной, купишь в спальню светонепроницаемые шторы. Снова по утрам красные глаза…

У Зои в голове не к месту вертелось из классика: «Чем триста лет питаться мертвечиной, лучше разок напиться свежей кровью, а там что бог даст».

Уснуть не могла, зажгла колокольчиковый ночник, перед зеркалом вышла из сорочки, по ковру перешагнула босыми ногами через шёлковый комочек… С облегчением радостно засмеялась, поворачивалась так и эдак, балуясь, ладонями оглаживая тело: до глухих штор ещё очень, очень далеко. Ни за что не выключит завтра свет – она не какая-нибудь хихикающая смущённая малолетка, чтобы тыкаться в темноте слепышами.

Утро вечера мудренее. Подруга, вероятно, проворочавшись ночь в холодной пустой постели, позвонила сама. И, как тот голливудский герой, разразилась монологом, развёрнутым на 180 градусов:

– А знаешь, пошли они все. Однова живём, надоело жить с оглядкой. Пускай запупырловские бабы сдохнут от зависти и сотрут до крови языки. Окунись в омут с головой. Будет что вспомнить, когда станем старыми кочерыжками.

Даже нашла поэтическое сравнение: вот когда метеорит падает – чёрного камушка в космосе не видно. А под конец так вспыхнет, так осветит небо – что все вскрикнут: «Звезда упала!»

Но что-то мешало как соринка, не в глазу – в сердце. Муж. Жалкий человек, который всё это время что-то там копошился в квартире, жил какую-то свою пыльную жизнь. В последнюю их встречу метался взглядом, как вор, опускал глаза, боясь смотреть на неё: ухоженную, душистую, недоступную. Подруга окончательно ничего не понимала:

– С ума сошла – вернуться к этому недотыкомке? Да у вас даже детей нету – ни общих, никаких. Зачем тебе эта гиря на шее, этот геморрой? Нет, ты точно ненормальная.

Зое ничего не хотелось объяснять. Да, все такие, а она такая. В серое вещество не залезешь. И, когда позвонил Костян, сказала мягко, но твёрдо:

– Прости, ничего не получится. Ни сегодня, ни завтра, никогда, – и тут же без перехода, деловито: – Костюшечка, не в службу, а в дружбу: нет ли у тебя друзей студентов, интересующихся хеликобактер пилори? Нет, это не у меня, тут у одного…

Как будто не было вчера тесного коридора, бесстыдных рук, впаянных тел, слившегося дыхания и впереди – нескончаемых, долгих лет неописуемого счастья, вечного блаженства, счастья и грёз, страстей, восторга. Но не любила, нет, не любила, ах не любила… Только женщины могут быть такими жестокими, чёрствыми, толстокожими. Он вспомнил тёплый атлас её отнюдь не толстой кожи… Лицо у него обиженно покраснело и надулось, и стало видно, каким Костян был в детстве, когда у него отбирали игрушку.

Для себя решил, что отныне не будет отвлекаться на такие глупости, как женщины. Не зря их несостоятельность и второсортность косвенно отмечали Бернард Шоу, Ницше, Шопенгауэр, Диоген Синопский и отдельные русские писатели, чьи имена слишком известны, чтобы упоминать всуе. На этом успокоился и открыл книгу. Когда вдумчиво, тщательно и глубоко прочитал две страницы, до него дошло, что из прочитанного не понял ни слова, – размахнулся и со всей силы швырнул книгу в угол, несмотря на то что она стоила как бриллиант «Энигма».

Зоя подъехала к альма-матер: Костян обещал свести с аспирантом, будущим светилом гастроэнтерологии, который, как запасливый хомяк, копил теоретический и практический материал для будущей кандидатской, а там, дай бог, и докторской, посвятив их спиралевидной бактерии Helicobacter, поражающей пилорический отдел желудка.

На крыльцо высыпали студенты погреться на солнышке: худые, прозрачные, если не сказать измождённые. Недоедание, недосып, недолюбленность, недо… недо… Медицина засасывает и переваривает человека целиком. Некоторые, как Костян, тоже питались в буфете чёрт-те чем, экономя деньги на курсы и книги, и все до одного верили, что их ждёт благородная миссия – спасать человечество.

Северная урбанистическая бледность бросалась в глаза на фоне смуглых приезжих. Те не спеша, хозяйски перекладывали бордюр. Руководил прораб: широкий, мощный как шкаф, волосатые руки врастопырку. Настоящий бай, какими их изображали в советских фильмах: ткни – сок брызнет. Фрукты, воздух, экология, интенсивное солнце, физический труд, свободная от мук метаний и сомнений голова… Неужели цивилизация обречена? У Зои сжалось сердце.

Почему она искала именно среди студентов? Потому что им пока не обрезали крылья. Не пхнули ногой: «К-куда?» На их худых лицах фанатично светились глаза, они ещё не выгорели, и у них не было отбито сердце.

И они точно спасут мужа от коварного, свирепого зверя по имени хеликобактер пилори.