Тётя Оля рубит мясо. Мясо сушёной, а затем вымоченной в воде рыбы. Рубит на мелкие аккуратные ломтики, часто поднимая и опуская тонкий нож с длинным лезвием на старую, плохо выскобленную от векового жира доску. Сразу видно, нож у тёти Оли любимый. Ручка треснута, а лезвие истончилось от бесконечных заточек и периодически выскакивает. Тётя аккуратно вставляет лезвие обратно и придерживает его пальцем: куда ты, родненький? Поживём ещё.

Доска у тёти Оли тоже любимая: глубокой выемке в самой её сердцевине не хватает от силы пары-тройки миллиметров до образования дыры. Но менять досточку на новёхонькую, покрытую лаком, красующуюся на стене, тётя категорически отказывается, обосновывая тем, что красивые – для красоты, а выносливые – для работы.

Когда на доске скапливается приличная горка тонких рыжих ломтиков, тётя сметает её лёгким движением в таз. Тот, судя по всему, тоже любимец, настолько он непригляден. Я бы даже сказала – задрипан. Помятый, растерявший эмаль, изъеденный ржавчиной старичок. Но старичок советской закалки, а потому – вечный.

– Он ещё внукам моим сгодится, – смеётся тётя, а я сую пальцы в щель между доской и тазом, достаю оттуда кусочек юколы и кидаю в рот. Мясо мягкое, нежное, тает во рту, я закрываю глаза и мурлычу от удовольствия.

Тётя Оля – жена дяди Лёши. Он украл её, совсем юную, когда отдыхал в Хабаровском крае. Тётя Оля – нанайка. Маленькая, сухонькая старушка. Ну, не старушка, а пожилая женщина, очень даже привлекательная для своего возраста. Лицо, некогда круглое, сейчас немного похоже на грушу из-за провисших щёк. Глаза карие, миндалевидные, чуть приподняты с внешних уголков кверху. Нос маленький, аккуратный. Губы пухлые, бантиком, как у дитя. Волосы, когда-то чёрные, почти все седые и собраны в пучок на затылке. Кожа белая, нежная, покрыта сеточкой морщин. Выглядит тётя Оля так, будто маленькая девочка внезапно постарела. На самом деле так и есть… К сожалению, так и есть.

Когда пропал её любимый сын, она как-то облетела вся и потеряла интерес к жизни. Косы поредели и покрылись пепельным цветом, глаза потухли. Давление стало скакать то высоко вверх, то почти до упора вниз. Сердце её то неслось со стремительной силой, то спотыкалось вдруг и замирало перед страшной пропастью, имя которой – Набиль. Подолгу тётя вглядывалась вглубь себя и задавалась вопросом: как? Как получилось, что эти полюбившиеся земли, к которым она приросла душой, сокрыли её кровиночку?

Я, молодая, не зная, чем тут можно помочь, поила её валокордином и валерьянкой, выводила на крыльцо, усаживала на лестницу и присаживалась рядышком. Ничего не говорила, просто молчала. А что могла сказать неоперившаяся ещё пташка женщине, несущей в себе огромных размеров боль? Я не знала этой боли, но очень хотела помочь. И помощь моя заключалась в том, что в тот страшный период я была рядом.

Тётя Оля сидела, крепко обхватив худенькие свои коленки, прикрыв глаза и мерно покачиваясь из стороны в сторону. Тонким дрожащим голосом она что-то пела, и слышно было, как расщепляются на миллионы струн её голосовые связки. Струны эти были до того тонки, что их хватало только на одну песню. После того как песня обретала жизнь, вылетая из горла, струна умирала. А вместе с ней умирала тётя Оля. И всё, что я могла поделать, – это просто слушать.

Вот стоит на берегу девушка и чего-то ждёт. А может быть, кого-то? Вот село солнце, луна взошла, белая, круглолицая, как она сама. Вот приходит красивый смуглолицый парень, берёт красавицу за руку и уводит её в ночь. Начинается погоня. Строгий отец и суровые братья идут по следу и вот-вот настигнут беглецов. Но красавица распускает косы и бросает на дорогу гребешок. Вырастают леса. Отец не в силах одолеть преграду, отступается. Братья же бегут. Ольга снимает цепочку и бросает к их ногам. Большой, сильный Амур встаёт на пути. Но сильные выносливые братья преодолевают речные пороги, и летят к их ногам Ольгины заколки, серьги, браслеты… И вырастают из земли леса, реки и непролазные болота. И вот сноровистый Татарский пролив навсегда останавливает преследование. Родные остаются на том берегу. А Ольга, отрезавшая себя от родной крови, – на этом.

Песня улетает вдаль, и я, взяв под руки тётю, помогаю ей подняться и войти в дом. Внутри тепло. Садимся за стол и играем в карты. Обычно играли в «сто одно», «дурака» всевозможных видов, но самая любимая наша игра была «тысяча». Мы резались в неё до поздней ночи, иной раз до утра. На столбики изведены были все тетрадки и блокноты, какие только нашлись в этих глухих местах. Впоследствии все картонные коробки из-под продуктов тоже покрылись аккуратными столбцами цифр. И поля газет тоже.

Помимо макулатуры, мы перевели все свечи, какие только взяли с собой. Электричества на Даутах не было много лет. Оставшись без них, мы вышли из положения, залив в блюдечко топлёное нерпичье масло и погрузив в него скрученные в жгуты полоски бинтов, взятые из походной аптечки. Самый кончик жгута мы поджигали, чуть приподнимая его над маслом и укладывая на краешек блюдечка. Вот и все дела.

Под этим тусклым освещением мы и существовали долгими летними ночами. Ели, пили, играли и даже читали, поднося страницы к самому огню. Никто из нас не отказывался от чтения газет перед сном. Пусть и были они, эти газеты, старые, многие из них десяти-, а то и двадцатилетней давности. Толстые пачки подшивок навезены были в рыбацкую будку за многие года.

Помимо газет, везде по углам распиханы были высокие стопки книг разных жанров, от детективов и фантастики до глупых любовных романов.

Да, не смотрите, что рыбаки выглядят неказисто. С ними определённо есть о чём поговорить.

Наигравшись, напившись досыта чая, укладываемся по койкам и затихаем.

– Женя?

– А-а-а?

– Спишь уже?

– Нет ещё.

– Пойдём на улице посидим.

– Пойдёмте.

Сползаю вниз и ковыляю вслед за тётей Олей, завёрнутая в одеяло.

Хорошо на улице, слов нет. Если б не комары, ещё бы лучше было. Но мы для них уже почти что свои, так что особо нас кровопийцы не трогают, нудят только надоедливо над ухом.

– Женечка, что ты будешь делать, когда вернёшься домой?

– Выйду замуж, нарожаю детишек и буду жить долго и счастливо.

– А как же учиться?

– Ой, тёть Оль, так замуж хочется, вы не представляете! Бабочки в животе и всё такое! Это же так красиво!

– Ох и глупая ты, Женька! От горшка два вершка, а всё туда же – любовь ей подавай!

Девушка красивая, юная, стоит по колено в воде, волосы её распущены и струятся по ветру. Позади дорога, съевшая всё, что было дорого. Ничего у неё не осталось. Ничего. Впереди дорога. Как-то пойдёт она по ней?

Ольга плачет. Солнце гладит её щёки, губы, щекочет прямые как стрелы ресницы. Оля открывает рот, и песня, родная нанайская песня, летит высоко-высоко, далеко-далеко, за горы, моря, поля – туда, где на высоком берегу реки Бичи стоит её родное нанайское село, имя которому Кондон. Там мать с отцом старятся вместе с домом. Там братья отреклись от беглянки. И с морскими ветрами песня, неуслышанная, почти бескрылая, возвращается и оседает на лице красавицы первыми тонкими нитями. А под сердцем у Ольги делает первый толчок красивый и сильный сын.

– Ноги болят, – жалуется тётя после того, как исчезает над кронами деревьев песня.

А у меня у самой, оказывается, ноги затекли. Кряхтя поднимаемся и заходим в дом. Надо спать. Спать надо.

Ноги у тёти Оли болеют ревматизмом, и ей больно ходить. Но всё же она упорно ходит по ягоды, за несколько километров в лес, помогая себе палочкой. По ровной местности тётя ковыляет довольно быстро, но по бугристой шаг её становится неуверенным и нетвёрдым. Раз в одном походе по местным закоулкам мы наткнулись на землянику. Вернее, тётя Оля наткнулась. Упала прямо на неё и закричала:

– Земляника!

Мы не расслышали и понеслись на помощь, но она лишь раздражённо оттолкнула нас:

– Дайте наесться, что ли! Да и сами поешьте! Гляньте, сколько её тут!

Как мы напали на эту полянку, вы не представляете! Как сумасшедшие, рвали мы ягоды наперегонки и кидали в рот, рвали и кидали, кто быстрее. Одну рвёшь, на несколько других смотришь и думаешь: хоть бы никто не успел сорвать, хоть бы никто не успел сорвать!

Налакомившись от души, легла рядом с тётей и тогда только устремила взгляд вверх. Кроны высоченных лиственниц и лапы пушистых кедрачей обступили нас со всех сторон. Таких высоких я никогда больше не видела. Особенно кедрачи удивили, метров пять высотой, может, даже выше. Шишки на них величиной с ладонь, они качались на ветвях и тоже смотрели вверх. Некоторые из них, взъерошенные нетерпеливыми бурундуками, были похожи на распустившиеся бутоны роз. Бутоны северных роз.

– Попробуй, – попросила тётя, – может, созрели уже.

С трудом отколупав чешуйку, добираюсь до семечек. Их под чешуйкой обычно две, редко бывает три штуки. Кладу семечко на зуб и чуть прикусываю. Языком отделяю скорлупки, сплёвываю их, оставляя во рту нежную, совсем ещё молочную семечку. Вкус её смешивается с земляничным, и я понимаю вдруг, что это вкус самого настоящего, ни с чем не сравнимого счастья.

– Почти, – проглотив счастье, говорю я, – разве что чешуйки больно открывать.

– Ну ничего, в кипятке отварим, откроются, никуда не денутся! – отвечает тётя Оля, поднимается и ищет свою палку.

Нахожу палку, подаю и тяну её за руки, помогая подняться. Но мягкая земля проминается под тростью, и тётя снова заваливается в кусты. Пытаюсь вытащить её оттуда, но она хватает меня за рукав и кричит:

– Клоповка! Я нашла клоповку!

Падаю рядом и понимаю, что от такого количества счастья рецепторы у меня во рту просто сойдут с ума.

– Тётя, пожалуйста, больше не падай, – прошу её я и захлёбываюсь от смеха.

Клоповка, или красника, – ягода, растущая на Дальнем Востоке в тенистых хвойных лесах, на мягких мшистых болотистых коврах. Найти её легче всего по запаху, он слышен издалека. Кисленькие ароматные ягоды содержат большое количество аскорбиновой кислоты. А ещё она славится тем, что быстро снижает давление. Раз я съела её целую литровую банку, ну очень она вкусна, невозможно остановиться! А у меня давление рабочее девяносто на шестьдесят. Спала потом почти сутки. Наверное, это единственный раз в моей жизни, когда я от души выспалась.

Ехать за клоповкой больно далеко и опасно – медведи тоже любят ягоды, – потому ягодники продают её дорого. Некоторые заморачиваются и делают из клоповки сироп, который продают потом на рынке в баклажках из-под воды.

Набираем полный бидончик клоповки, земляники, сверху кладём пакетик с шишками и возвращаемся в стойбище.
Вернувшись, занимаемся обычными житейскими делами. Муж тётин занёс нам дров и ушёл на двор, чинить сетку. Я принялась за варенье, тётя Оля – за ужин.
Снимаю с печи кастрюльку, наливаю в кружку густой багульниковый чай и сажусь за стол помогать тёте. Ну, как помогать. Морально если только поддержать.

Тётя Оля вновь рубит мясо. Мясо сушёной, а потом вымоченной в воде рыбы.

Я выхватываю кусочки из-под ножа. Не знаю, отчего наш народ любит всё мелко рубить и нарезать? Возможно, есть тому объяснение: у стариков и детей слабые зубы. А у нивхов было много стариков и много детей.

– Тёть Оль, а как ты влюбилась в дядь Лёшу?

– А как в него было не влюбиться? Красивый, высокий, ещё и на мотоцикле в наше село приехал!

– На мотоцикле?

– Да, на нём мы и удрали.

– Вот вы какие! – смеюсь я. – Ещё и нас ругаете, а сами-то, сами!

– Ну что поделаешь… Молодость – она такая… глупая, что бабочки твои.

– А вот если прокрутить время вспять, вы бы сделали так же?

– Ну конечно! – улыбается тётя, и в глазах её я вижу взмах крыльев бабочки.

Я снова отхлёбываю чай, шумно втягивая его вытянутыми трубочкой губами и наслаждаюсь терпкостью багульника. Вот уж чай так чай! Всем чаям чай! Наши бабушки пили его от всего: от кашля, поноса, головной боли и ещё много от чего. Багульниковый чай, наряду с нерпичьим жиром, был своеобразной панацеей от всех болезней у нивхов.

– После побега Лёша привёз меня на Кайган, а потом сюда. Я долго плакала и всё хотела вернуться домой, к маме и папе. Я же совсем молоденькая была, восемнадцатилетка. Только школу окончила. Самая младшая в семье, самая любимая, самая балованная. Ничего не умела. Лёша всему меня учил: хозяйство вести, готовить, рыбу разделывать, нарезать её на юколу. Тяжело мне было. Всё хотела сбежать…

Когда на доске скапливается очередная рыжая горка, тётя Оля сметает её ножом в таз и снова рубит. Рубит и рубит.

– Раз Лёша принёс с охоты несколько уток. Как он достал меня со своими утками в то лето, просто кошмар! Таскает и таскает, таскает и таскает! А её же почистить надо, обсмолить, разделать! Короче, я его с этими утками отправила в далёкое путешествие. Сам принёс, сам с ней и возись! Как он разозлился, как раскидал этих уток! Еле потом нашла! В общем, слово за слово, поругались. Я собрала чемодан, а он схватил верёвки и пригрозил мне: уедёшь – повешаюсь! Ну, я и крикнула: давай, вперёд и с песней! Хоронить не буду!

Юкола кончается, тётя Оля кладёт на доску черемшу и снова поднимает нож. И снова опускает его.

– Он вышел, – продолжает она, – а я с утками разделалась, в кастрюлю кинула и давай шурпу варить. Сварила. Жду Лёшу. А его нет и нет. Страшно стало, но я ведь гордая, не пошла его искать. Пущай себе вешается! Насыпала полный таз муки, замесила тесто и давай лепёшки жарить. Напекла гору лепёшек, напекла вторую, а Лёши всё нет и нет! А за окном уже ночь. Выскочила на улицу, вокруг дома пробежалась, нет нигде! К соседям сбегала, и у них нет! Помчалась на берег, а там лиственница стоит, большая, толстая, и вся гнутая-перегнутая. И я смотрю, болтается на ней что-то. Господи! Как я бежала, как падала, как кричала! Ума не приложу, как не помёрла со страху! Подбегаю и что вижу? А Лёша, оказывается, верёвки на ветки набросил и качельки себе соорудил. Сидит на них, качается туда-сюда, туда-сюда, и улыбка до ушей! Повесился, значит! Тьфу!
Эх, думаю я про себя. Все бы так вешались! Не было бы горя у людей.

Тётя Оля кончает с салатом, заправляет его нерпичьим томом и приглашает к столу. Садимся, обсуждаем прошедший день. Наедаемся от души. После ужина дядя оделся, вышел к берегу, сел в лодку и дотемна плавал по заливу. Вернулся удручённый. Не нашёл сына. Не нашёл!

Тётя поит его багульниковым чаем, кладёт его голову себе на колени и долго гладит по волосам: щ-щ-щ, щ-щ-щ, щ-щ-щ. Пока дядя не засыпает.

Я беру вёдра и спускаюсь за водой к старому колодцу, выкопанному бог знает сколько лет назад. Брусья внутри давно уже обрели цвет торфа и частично разложились. Но воду старичок давал исправно, на века был построен, не иначе. Быть может, и сейчас ещё функционирует, кто знает, я не была в тех местах уже много лет как. С того лета больше и не была. А жаль…

Набрав полные вёдра, бреду обратно, проливая капельки на тропинку. На крыльце сидит тётя Оля и поёт для сына колыбельную. Она верит, что он слышит её. Слова летят туда, вдаль, путаются в ветвях деревьев, ложатся на их листы и засыпают. Над нами пролетает сыч и громко ухает. Пугаемся, заходим в дом, задуваем жирники и укладываемся спать. Ещё один день умер, завтра родится новый. Только песня никогда не умрёт.

Никогда-никогда.