В Наташином школьном детстве «классные нужды» некоторые родители считали очередным побором, другие – расходом, от которого не отвертеться, а третьи – поводом высказать всё, что накипело. И неважно, в каком котле – рабочем, домашнем или школьном. Большинство же родителей спешно передавали назначенную сумму представителям родительского комитета, радуясь тому, что сами не угодили в комитет, роль которого, по мнению непосвящённых и равнодушных, не желающих ознакомиться со списком классных нужд, сводилась к сбору денег.

В те времена любой класс, как и большинство жителей страны, нуждался не только в телевизоре и видеомагнитофоне, но и в бумаге, включая туалетную, в новых шторах, желательно жалюзи, в ветоши, то есть в тряпках для мытья пола и парт. Да для одной скромной школьной доски столько всего нужно, чтобы выглядеть прилично, – заядлой моднице не угнаться. А взять учителей – они ведь тоже люди со своими потребностями. Но даже если не обращать внимания на их потребности, Новый год с 8 Марта не отменишь и на День учителя глаза не закроешь.

Наташина мама всё это знала не понаслышке. Войдя в родительский комитет, она стала его председателем – человеком, на котором висело всё, на которого сели и поехали, то есть почётным святым. Даже отец Александр первым делом благословлял её, когда появлялся на родительских собраниях, вырываясь с вечерней службы.

Посещение родительских собраний он считал святым долгом. В классе у него учился не один ребёнок, а целых четверо – пары близнецов-погодок. Вот это чудо, в самом деле. Но отец Александр объяснял всё практичностью, посланной свыше. Сократил Бог его мирские заботы для духовного служения. А жену так вообще полностью освободил, дав ей ангельский голос, – круглый год гастролировала с хором в качестве солистки. С церковного начинала, но так распелась, хоть в оперу поступай.

Появление отца Александра всегда вносило благодать в родительское собрание. Даже учительница, Маргарита Львовна, переставала жаловаться на вверенный ей и ею же проклятый 3-й «Б». Подумаешь, 3-й «Б», это же не 9-й «Б», но Маргарита Львовна привыкла детей ругать, чтобы не сглазить, и каждый свой класс считала самым трудным во всей школе. Физрука, и без того мрачного дядьку, она молила не баловать её ребят, а держать в узде, применяя методику детских спортивных школ, дабы по доброте душевной не упустить будущего олимпийца.

Кстати, среди родителей имелась мамаша-гимнастка, завершившая карьеру на взлёте, неудачно приземлившись. Классные нужды она умудрялась полностью игнорировать, ссылаясь на отсутствие постоянного отца в семье и на уже внесённый вклад в нужды мирового спорта. Дочь донашивала её спортивные костюмы, пропитанные потом и славой чемпионки, и с достоинством получала свои завышенные баллы от Маргариты Львовны.

К гимнастке прибилась ещё тройка мамочек без постоянных папочек, но им нечем было похвастаться, кроме непостоянства папочек, и они с запозданием, но всё же сдавали деньги. А вот с одинокого отца, чудом оказавшегося в классе, никто и не помышлял потребовать взнос. Его и от родительских собраний освободили – не разорваться же ему, мужчина самостоятельно ребёнка воспитывает. Одна из мам, проживавшая по соседству и работавшая в универмаге, снабжала его сына и канцелярией, и одеждой с обувью. Не бегать же мужчине по детским отделам в свои выходные дни, пусть лучше в парке на аттракционах с сыном прокатится. Однажды видели его в парке, правда, без сына, но с мамашей-гимнасткой. Пошёл слух, будто у них там что-то закрутилось на каруселях. Даже отец Александр шепнул Наташиной маме, что готов благословить их внебрачные отношения.

Да мало ли какие слухи ходят. Жену отца Александра тоже обсуждали – и макияж её, и декольте на концертном платье, и разрез на нём же. Всего-то стоило ей один-единственный раз забежать в школу перед концертом. В классе тогда как раз родительский комитет собрался, так она за мужество и самопожертвование окрестила его «могучей кучкой» в честь своих любимых композиторов. При этом она запела на немецком языке, глядя в глаза Наташиной маме, что-то из «Свадьбы Фигаро» или «Волшебной флейты» – неважно, распевалась, скорее всего.

Наташина мама приняла арию как признание своих заслуг перед классом, пожала певице руку и поклялась представить отчётность в лучшем виде.

Наташина мама, а звали её Вероника, не стеснялась быть на виду, открыто совершать добрые дела и благородные поступки. Окружающие всячески этим пользовались, что ещё сильнее вдохновляло неугомонную Веронику. Муж ей достался крупногабаритный, но малоразговорчивый и малоподвижный, потому с Вероникой они оказались единым целым, удачно дополнив друг друга. Наташа родилась мелкая, но во всём остальном в отца, на радость Веронике. Дочь, как и мужа, она с лёгкостью взвалила себе на плечи, оградила от всяческих острых углов и скользких дорожек, ведущих в гору, ведь это были её любимые люди, которых она желала видеть счастливыми.

Вероника предупреждала любой мелкий дискомфорт, от небольшого сквозняка до лёгкого чувства голода. Она бы и бурю в пустыне остановила, если вдруг по какой-нибудь нелепой случайности семья оказалась бы там. Например, при аварийной, но удачной посадке самолёта, которую Вероника сама бы и совершила, прогнав из кабины пилотов.

И если за комфорт близких в бытовых условиях отвечала Вероника, полностью его обеспечивая, то на работе и в школе ответственность ложилась на начальство и учителей. Правда, в последние годы муж в начальстве не нуждался, потому как сам стал начальником, – Вероника обеспечила ему карьерный рост. Но в толковой секретарше он нуждался. Эту почётную должность заняла родная тётушка Вероники, в прошлом воспитатель детского сада. Безусловно, она была подходящим человеком, способным создать уют, организовать правильное питание и распланировать рабочее время, выделив часок на сладкий дневной сон родного босса.

Когда Наташа пошла в первый класс, Вероника благополучно избралась в председатели родительского комитета, обеспечив дочери стабильную успеваемость и прилежное поведение. С Маргариты Львовны Вероника взяла слово, что та обязуется не ругать её дочь, даже если найдётся повод, а ругать её – мать, которая во всём виновата. Маргариту несколько удивила такая просьба, но чего не сделаешь для председателя.

Самое удивительное, что за два года повода отругать Веронику так и не нашлось. Наташа оказалась патологической тихоней, аккуратной и старательной ученицей, к которой захочешь – не придерёшься. Трудности с учёбой Наташа не испытывала, разве что с устными ответами – говорила тихо и невнятно, хотя знала материал. Она и руку никогда не поднимала. Побольше бы таких стеснительных – думала Маргарита, глядя на хрупкую нежную Наташу.

А Наташа думала, что Маргарита Львовна её не замечает и даже если она поднимет две руки, то её не спросит, а спросит Катьку Семёнову, которая уже из платья выпрыгивает. Про платье – это Маргарита сказала. Ещё Наташа думала, что, когда она повзрослеет и станет женщиной, такой как её мама или Маргарита Львовна, ей придётся совершать много смелых дел, которые все увидят. Вот как Маргарите Львовне не страшно стоять перед классом целых четыре урока и говорить так громко, так красиво. Маргарита Львовна даже завуча не боится и называет её Ниночкой Владимировной.

А мама вообще никаких людей не боится – ни продавцов в магазине, даже в мясном отделе, ни тётеньку из ЖЭКа, ни мастера в обувной мастерской. Мама и очередей не боится, и пассажиров в купе поезда, даже проводника и целого зубного врача не боится. Мама и таблицу с цифрами не боится.

В таблицу она заносила приход и расход денег на школьные нужды. Приближался День учителя, а некоторые родители продолжали тянуть кота за хвост, вместо того чтобы сдать деньги на подарок. Вероника выверяла не сдавших и обзванивала их, приветливым, но уверенным голосом напоминая о долгах. Наташа слушала и с ужасом думала, что ей такое тоже когда-нибудь предстоит. По телефону Наташа разговаривать не любила, старалась не брать трубку, но, когда приходилось, с трудом выдавливала из себя необходимое «алло», здоровалась, а на вопрос «Как дела, Наташенька?» за неё отвечала подоспевшая мама. Наташа и от законных подарков на день рождения смущалась, забывая сказать спасибо.

Учительнице обычно дарили памятные подарки, но такие, чтобы и в хозяйстве пригодились. Шёл третий год обучения, и Веронике пришлось поломать голову над подарком. В результате она выбрала гжельскую конфетницу в виде ладьи. Наташа одобрила покупку, она всегда одобряла мамины покупки, а тем более сделанные на общественные деньги от лица целых двух коллективов – детского и родительского. Себя на мамином месте в данной ситуации она попыталась представить и даже зажмурилась, но ничего, кроме большого чёрного пятна с блёстками, не увидела.

Вечером накануне Дня учителя Вероника почувствовала сильную слабость и головокружение. Температуру померить она не догадалась, ведь температура может подняться только у дочери, в крайнем случае у мужа. У Вероники последний раз температура поднималась двенадцать лет назад, когда Наташа ещё не родилась. И только когда муж пришёл с работы, чмокнул её и чуть не обжёгся, дело прояснилось.

Под воздействием тройной дозы жаропонижающих и волевых усилий Вероники температура к утру спала. Но явиться в школу на День учителя хоть и с ладьёй, но с неизвестным диагнозом Вероника не решалась. Первым делом она обзвонила членов родительского комитета, но все так спешили на работу, что готовы были оставить учительницу в День учителя без подарка.

Тогда Вероника посмотрела на Наташу, вяло жевавшую бутерброд с сыром. Накормленный муж уже отправился на работу, и потому оставалась одна надежда – то есть Наташа. «Ничего, справится, упакую как следует, вручит и не заметит, – уговаривала сама себя Вероника, заворачивая ладью. – От этого ещё никто не умирал».

Наташа не успела опомниться, как ладья оказалась у неё в ранце.

– На первом же уроке выйдешь к доске и поздравишь учительницу, – дальше Вероника говорила ещё что-то, кажется, текст поздравления, но у Наташи в груди так громко застучало, а в голове так сильно запульсировало, что маминых слов она не расслышала.

К первому уроку стук и пульсация слились в единый гул, на втором уроке преобразовались в звон, на третьем уроке к звону добавились проплывающие перед глазами полупрозрачные радужные круги, похожие на мыльные пузыри. А с четвёртого урока их вообще отпустили в честь праздника. Хорошо упакованная ладья возвращалась домой вместе с Наташей.

Дорога шла вдоль набережной. Наташа всегда ходила не по самой набережной, а рядом с домами, по узкому тротуару. Ведь чтобы попасть к набережной, надо перейти проезжую часть, на что Наташа никогда не решалась. В этот раз ничего не оставалось делать, как перебежать дорогу.

Во всём, конечно, виновата река, по которой должна плыть ладья, ведь дома ей никак нельзя появляться. Наташа, озираясь по сторонам, открыла ранец, достала свёрток и бросила в воду. А дальше – бежать, бежать и бежать. Водитель сумел затормозить, и Наташа благополучно оказалась на привычном узком тротуаре.

Когда она зашла домой, её вырвало с порога. Вероника не успела даже спросить, как дела. Наташа вся горела. Вызвали врача. Ночью она металась в бреду и рвалась к реке спасать тонущую ладью. Заподозрив неладное, Вероника заглянула в ранец, но ладьи не обнаружила.

Через пару дней Наташе стало лучше, и тогда уже Вероника поинтересовалась, как прошло поздравление. Наташа рассказала всё в подробностях, и о радужных кругах, и о дороге, которую она перебежала перед затормозившей машиной, и о ладье, утонувшей в реке. «Не врёт – значит доверяет», – подумала Вероника.

Больше они эту историю никогда не обсуждали, хотя запомнили на всю жизнь. Вероника тогда купила новую ладью и поздравила учительницу с глазу на глаз, сославшись на болезнь. С тех пор она больше никогда не появлялась в школе. На родительские собрания стал ходить Наташин отец, а родительский комитет возглавила мама-гимнастка на пару с одиноким отцом.