Всю ночь на улице творилось нечто страшное: шумел ливень, грохотал гром, да с такими оглушающими раскатами, словно небо раскалывалось на мелкие части; сверкали замысловатыми зигзагами белые молнии. Старая берёза напротив моего дома скрипела и раскачивалась, как пьяная, покорно клонясь к земле. И, наконец, не выдержала обрушившейся на неё стихии, с глухим треском переломилась вдоль ствола пополам.

Лишь под утро чёрная клубящаяся туча неохотно уползла на запад. Не так уж грозно теперь звучал далёкий гром, и синие всполохи огромных зарниц размером в полнеба сверкали, казалось, на самом краю земли.

В предрассветных сизых сумерках в окно были видны стремительно бежавшие по асфальту грязные потоки воды, волочившие за собой сорванные листья, сломанные ветки. Машины с шумом поднимали брызги, которые упругими ручьистыми веерами с шорохом разлетались по сторонам.

Утром, когда выглянуло умытое ясное солнце, вышел в сад. Земля, напитанная влагой, источала тёплые струйки белёсого пара, ярко пылали на клумбах мокрые цветы. В природе всё заметно преобразилось, стало красивым и сочным, словно переводная картинка. Стояла необыкновенная тишина, будто вдруг заложило уши.

Я прошёл в конец сада, где располагалась площадка для барбекю. На камнях всюду лежали сорванные ураганным ветром листья груши, разноцветные лепестки цветов. Фрамуга небольшого дачного домика была распахнута настежь, а в оконном глазке под ней зияло тёмное отверстие, очерченное неровными острыми краями. На стекле увидел багровые следы крови.

Что за чертовщина? – подумал я и заглянул через дыру внутрь домика. В углу, привалившись боком к стене, на спинке старого дивана сидела большая сова. Её пёстрое оперение было взъерошено, огромные чуть навыкате круглые глаза на плоской голове в обводе светлых перьев неподвижно смотрели на меня. Левая нога у неё была порезана о стекло, кровоточила, торчала жёлтая кость.

Ещё из учебника по зоологии я знал, что совы – хищные птицы, охотятся по ночам, летают бесшумно и так далее. А тут, по всему видно, сову застала ужасная непогода, и она решила её переждать в сухом домике, заметив открытую фрамугу. Но что-то, очевидно, у неё пошло не так, может, снесло порывом ураганного ветра, а может, просто не рассчитала траекторию полёта в проливной ливень и врезалась в стекло. Единственное, что было мне непонятно, – зачем сова залетела в город, где обнаружить съестное из разряда домашних мышей или других мелких грызунов и птиц – довольно сложное занятие.

Не меняя положения, сова глухо ухнула, затем принялась тихо бормотать, словно жаловалась на свою беду. А потом и вовсе устало прикрыла глаза, как бы показывая, насколько ей больно. По крайней мере, я так перевёл для себя её действия с птичьего языка. Медлить было нельзя.

– Ничего, миленькая, потерпи немного, – самым добрым голосом, на который способен, произнёс я. – Сейчас посмотрю, что там у тебя.

Стараясь не делать резких движений – всё-таки это была огромная хищная птица, а не маленькая пичужка вроде безобидного воробья, – мелкими шажками приблизился к сове. Находясь на почтительном расстоянии, внимательно осмотрел пострадавшую лапку, оценивая свои лечебные способности. Повернулся уже уходить. Не успел ступить и шагу, как услышал за спиной негромкий клёкот. И в нём было столько мучительной тоски и разочарования, что оставляю её в беде, что мне стало как-то даже не по себе.

– Сейчас вернусь, – пообещал я и выскочил за дверь.

Дома проворно разыскал медицинскую аптечку, выстругал две палочки из ровных дощечек для растопки мангала. Вернулся в домик. Сова открыла потухшие глаза, посмотрела на меня и с тяжёлым вздохом опять зажмурилась, на всякий случай всё же оставив узкие щёлочки. Не доверяет – подумал я с сожалением, но мысль свою о помощи всё же не оставил.

– Сейчас я тебя лечить буду. Только ты это… веди себя, пожалуйста, спокойно. Птичка ты хорошая, добрая… послушная…

Я бормотал ей ласковые слова, которые приходили в голову, а сам тем временем медленно приближался, с опаской поглядывая на мощный орлиный клюв крючком и острые, как бритва, кривые когти. Я боялся, что, когда буду обрабатывать рану перекисью водорода, сова может от боли взлететь и удариться о стекло, чем причинит себе ещё больше вреда. Даже затаил дыхание.

Не знаю, что больше на неё подействовало – мой успокаивающий голос или то, что сову не зря считают мудрой птицей, – но она поняла, что зла я ей не желаю. Она только широко расправила крылья, сверкнув на меня распахнутыми глазами, сжала и разжала когти и тотчас опять сложила крылья, вдруг как-то сразу успокоившись. Затем я смазал перелом антисептической мазью, приложил палочки и туго забинтовал. И только тогда с облегчением вздохнул. Когда уходил, сова что-то прокурлыкала вслед на своём языке. Наверное, благодарила за оказанную помощь.

Та ночь прошла в относительном спокойствии. Очевидно, сказалось волнение – сова спала, а может, просто затаилась, переживая произошедшее с ней несчастье. Однако в последующие ночи сова вела себя уже более раскованно: громко ворчала, страшно ухала «Ку-у! Кой-я!», нагоняя своим демоническим голосом жуткий страх. Даже мой сосед, привычный ко всему рослый старик, проработавший всю жизнь в горячем цеху, и тот не выдержал её звуков, леденящих кровь. Да и кому понравится, когда тебе по ночам спать не дают.

– Нет, ну ты слышал, у нас в саду, оказывается, завелась какая-то неясыть. Не к добру это, ох не к добру, – пожаловался старик.

С соседом мы вообще-то всегда находились в добрых отношениях, и ссориться с ним в мои планы не входило, так что я стыдливо промолчал. Но, когда тот пообещал пригласить своего сына-охотника, чтобы подстеречь «поганую птицу» и застрелить, честно во всём признался.

– Вот почему-то я так и думал, – не удивился старик, мотнув косматой головой. – Ну, раз такое дело, пускай пока… кричит в своё удовольствие, – великодушно разрешил он.

И, проникнувшись сочувствием к пострадавшей сове, даже принёс размороженный кусок говяжьего мяса, приготовленный его женой для щей. Правда, категорически отказался от моего предложения покормить птицу вместе, плюнул, сокрушённо махнул заскорузлой рукой и ушёл в дом, где его ждали насущные дела. Я же отправился кормить свою подопечную.

Нарезанное тонкими кусочками мясо проголодавшаяся сова жадно заглатывала, как крокодил.

Прошло две недели. Захожу как-то в домик и не вижу совы на прежнем месте. От неожиданности даже обомлел. Ну, думаю, улетела. Но она, оказывается, сидела на толстых лосиных рогах, прикреплённых на противоположной стене, и прихорашивала перья.

– Выздоровела? – вслух поинтересовался у неё.

– Гыр-гыр, – ответила сова, взглянув на меня повеселевшими глазами.

– Даже очень понятно, – согласился я, глубоко вздохнул и, уже с большей уверенностью, чем в первый раз, подошёл и осторожно развязал бинты.

Не знаю, побаливали у неё сросшиеся кости или нет, но, судя по тому, что сова переступила лапами, как бы проверяя своё состояние, со здоровьем у неё теперь было всё в порядке.

– Поправилась, вот и славненько.

С того дня дверь на ночь закрывать перестал, всё ждал, когда она улетит. Но сова улетать вовсе не торопилась. На ночь куда-то бесшумно исчезала, а под утро запросто возвращалась, как к себе домой. Так продолжалось дня три-четыре.

А потом я неожиданно увидел на диване серый комочек. Это был крошечный зайчишка, помятый, напуганный до обморочного состояния, но, к моей радости, живой. Он дрожал, прижав уши к спине, и глядел на меня слезящимися красными глазами. При виде этого беззащитного дикого зверька у меня самого навернулись непрошеные слёзы. Это был подарок. Всё, чем могла отплатить вольная, но мудрая хищная птица за то добро, которое неравнодушный человек проявил к её судьбе в трагический момент.

Зайчонка я передал соседскому внуку Егорке для зоологического уголка в его школе. С тех пор сову я больше не видел.