Вовка – балагур и весельчак. Без него праздник не праздник. Со свояком Сашкой как запоют: «Эх, на речке, на речке, на том бережочке»! Да разом! Да басом. Да бодро. Да со свистом. Щедро с их песней летело счастье по округе. Кто-нибудь из соседей подхватывал: «…мыла Марусенька…» Вовкина жена Марина с сестрой Наташей заступают вторыми голосами. Плавно, чисто тянут. Дети рядом слушают.

У Вовки с Мариной две девочки: Ларочка и Викуля. Обе в мать: косы с руку, чернявые, высокие, холёные. Отец их обожает.

Везде у Вовки любовь. Всё своё он обожает. И старенький, но крепкий дом с высоким крашеным крыльцом, и жену Марину, уступчивую, мягкую, ласковую. Они с первого класса вместе. Еле аттестата зрелости дождались. В день получения побежали в загс со справкой от врача – три месяца срок уже был.

Дочери – его султанши. Раз они семьёй через Алтай в Монголию ездили. Ох, там и посворачивали шеи местные батыры! Богатый урус приехал, ярче звёзд его гарем! Не чета местным девкам. Но не только дочерей – повторюсь, он всё своё любит. Даже курочек-пеструшек. Шёл как-то с работы мимо птичьего рынка, видит, бабка сиротится у ворот.

– Что, бабка, не берут?

– Да последние остались, малёхонькие.

Заглянул Вовка в коробку, а там пи-пи-пи, пеструшечки с «желтками», шесть штук.

– Почём отдашь?

– Да за полтинник уж всех забирай.

Принёс домой, радостный.

– Маришечка, Ларочка, Викуля, глядите, кого папка принёс! Скоро яички свои будут…

Маринка рукой махнула:

– Опять.

А девчонкам цыплята понравились.

– Пап, а они нестись будут? А петух у них кто?

– Найдём.

– Пап, а куда мы их?

– Завтра с Саней курятник поставим.

Ну, яиц-то никаких не дождались. Зато Вовка своих курочек дрессировал: с руки кормил, командам обучал. И всем хвалился:

– У меня курочки ручные. Красавицы мои. Так-то. А яйца и у бабок купить можно. Зарабатываем, слава богу, хорошо. Здоровья хватает.

Выпить любил. А куда без этого в выходные да в праздники. На свои же. Маринке только это не шибко нравилось. И так денег впритык, а тут гулянки. Девчонок поднимать надо. Ремонт бы какой-никакой. А то как переехали из двушки, так и живут с дедовыми половиками. Окна старые, рамы рассохлись. Конопатят-конопатят, а что толку? Межкомнатные бы сменить на «под дерево», а то всё крашеное. Полы на ладан дышат. А он всё с мужиками. Сердится Маринка:

– Ну, куда опять собрался?

– С Михалычем. В лес. Что «у-у-у»? За сыроегами. Да мы ненадолго.

– Ой, иди уже.

– Мариш, да мы быстро. Лето кончается. Жарёхи охота с грибами, – тараторит Вовка. Зажал её у плиты, дышать нечем. – Моя Маришенька! – так ухватил, паразит, аж сердце зашлось.

– Иди уже, балабол, спасу нет с твоим сюсюканьем, – толкает мужа Маринка. – Воды в баню набери, в субботу стирка.

Она уже не сердится. И слава богу, что он идёт с соседом. Дел в выходной невпроворот, а останься муж дома, так ведь не даст ничего делать: лежи с ним рядышком, мечтай, а то кувыркайся, пока девчонки в институте. Хорошо. Счастье. Век бы не размыкала рук. Но кто тогда дела делать будет?

Да и в последнее время мечты у него всё несуразные: «Ограблю банк, и всё тут. Будет на что девчонок поднимать». Прямо с ума сошёл, как к отцу попрощаться сходил. Отец, умирая, просил прощения у Вовки за детство его питое-битое. Каялся, плакал горько, мол, прости, сынок. Вовка у кровати молча сидел, а потом встал грознее тучи:

– Я всё детство своё помню. Как с голоду дохли с матерью, как по соседям прятались. Я тебя и на том свете проклинать буду.

Почернел отец лицом, опустил голову, вздохнул:

– В следующую осень, через год, встреча наша.

Испустил дух старый пьяница, прими, Господь, его грешную душу. Ни на похороны сын не пришёл, ни на поминки, ни в церковь свечку поставить.
Но с того дня неспокойно Вовке жилось. Всю зиму пил беспробудно. Хмельное веселье сменялось безудержными рыданиями:
– Девочки мои, Маришенька моя, Ларочка, Викуленька! Я что-нибудь придумаю, банк ограблю. До конца жизни ни в чём нуждаться не будете.

Вовка уехал до вечера. Марина расправила плечи, смахнула со лба выбившийся локон. Тишина в доме. На подоконник открытого окна, пискнув, села птичка. По двору бродят куры. Скоро Ларочка придёт из института. Викуля у сестры ночует. Марина замерла. Господи, спасибо тебе! Двадцать лет добра и любви! Всё нам!

Птичка-невеличка посмотрела одним глазом на хозяйку, потом другим, чирикнула и упорхнула.

Устала Маринка к вечеру. С Ларисой поссорились. Не слушается мать взрослая дочь! А Вовка возьми да приди навеселе и вместе с соседом. Два мешка опят притащили. Перебирай всю ночь теперь. А эти два оболтуса сидят пьяные, лясы точат.

– Кто помогать-то будет? Выпроваживай Михалыча, говорю.

– Цыц! Кому говорю! Цыц! Папка домой пришёл. Накормить и ноги омыть.

– Тьфу, зараза…

Ушла Маринка в огород злющая. А там куры эти беспардонные. Весь огород перерыли. С рук они у него едят. Суп сварю!

А Вовка рассердился:

– Айда, Михалыч, грю, пока магазин не закрыли!

Михалыч чует уже, что не к добру засиделись.

– Ну, пошли, – говорит, – проводишь. Детям довезу хоть полмешка.

– Ну, Михалыч…

– Ладно-ладно, собирайся.

Ушёл Вовка провожать друга.

Ох и разошлась Маринка! Ругала Ларису сначала. Надо было папку уговорить дома остаться. Потом от злости плакала на завалинке. А по двору куры эти проклятые… Схватила хозяйка топор и головы им…

Ночь – его нет. День – нет. Все больницы обзвонили. Звонок от свояка. Трубку сняла Ларочка:

– Лариса, ты дома?

– Да, Саша.

– Мама рядом?

– Она только что уснула.

– Не будите. Я сейчас приеду к вам.

– Что-нибудь с папой?

– Всё объясню.

Флегматичная Лариса вздохнула, пожала плечами. Ох и попадёт же отцу!

На опознание Марина приехала с Сашей и сестрой. Девочек оставили дома. Белые как мел, все трое вошли в зал с покойником. На столе лежало тело, прикрытое пожелтевшей простынёй с печатью «Морг узловой больницы на станции Новокузнецк». Когда её откинули, Марина сделала глубокий вдох. На столе лежал он. Запёкшаяся рваная рана на правом виске. Саша готов был подхватить Марину под руку, но не понадобилось. Женщина со стеклянным взглядом кивнула патологоанатому:

– Да, он.

Прощались с ним дома. Мужики – молча. Женщины – молча. Вовку было жаль, но ещё сильнее было жутко за Маринку. Она чёрным маятником медленно раскачивалась на стуле около гроба, ворочая в голове единственную мысль: «Если бы я только знала…»

На кладбище их накрыл жирный осенний дождь. Марина подошла к Вовке, провела по холодному лбу ладонью. Прошептала:

– Прости.

В молчании забили крышку, опустили гроб. Все стояли в оцепенении. Первым схватил лопату свояк. Сашка с минуту остервенело скидывал землю в могилу один. Потом к нему присоединились мужики-копальщики. Толпа зашевелилась. Марину усадили на табурет…

Молодёжь, раскрасневшаяся после бани, сидит в крепко сколоченной мужиками беседке. Им весело, балагурят. Приехал на побывку мобилизованный Маринкин зять – дали отпуск в две недели. Он обнимает жену Ларочку. Рядом их взрослая дочь с парнем. По округе расплывается дух жареного мяса. По двору ходят не спеша куры. Марина сидит в кресле-качалке, закутанная в зелёный плед, и улыбается. Приехала сестра Наташа с дочкой. Она подбоченилась и смеётся:

– Ну, и где он тут? Иди, обниму!

Следом входит совсем седой Саша. Протягивает руку бойцу. Радостно обнимает и крепко целует героя. Вокруг бегает чернявая детвора. Викуля принесла с огорода мытый белоголовый лук и пяток огурцов.

Тёплая, глубокая августовская ночь. Молодёжь пошла провожать гостей до такси. Кто-то запел:

– На речке, на речке…

Сашин голос подхватил:

– …на том бережочке…

Марина поднялась на крыльцо. Провожать не пошла – ноги, тяжко уж. Ясно и совсем низко светили над головой звёзды. По щеке женщины скатилась одинокая слеза. Запрокинув голову, она шептала свою молитву: «Господи, спасибо тебе!»