В каждом доме должен быть круглый стол. Эта уверенность жила во мне с детства. Понятия не имею, откуда она появилась в моей голове, но я всегда представляла себе, как большая шумная семья с толпой детей, бабушек, дедушек, матерей и отцов, тётушек и дядюшек собирается за круглым столом, перед этим долго нарезая бесконечные салаты и по-особенному запекая мясо. Они собираются по праздникам и просто так, потому что надо же наконец повидаться. Пьют сладкое красное вино и, перебивая друг друга, рассуждают о двойках младшенького и о будущем человечества.

В нашей семье круглого стола никогда не было. А сейчас у меня не осталось и семьи. Дети выросли и давно съехали. Это, впрочем, не дискредитировало идею; круглый стол всё равно был нужен как воздух.

Иногда я бываю упряма. Стол приехал ко мне в сопровождении сборщика. Сборщик был симпатичен, яснолиц и приветлив, а узковатые миндалевидные глаза выдавали далёкие калмыцкие корни. На вид лет тридцать, невысокий, коренастый и в целом производящий впечатление человека серьёзного и работящего.

Летний день уже клонился к вечеру, и выглядел мастер довольно усталым – мой стол был явно не первым в его графике. Я так радовалась покупке, что с порога предложила сборщику чай, кофе, бутерброды и даже последнее пирожное. Мастер вежливо поблагодарил и отказался: его ждали ещё три заказчика.

Парнишка деловито принялся за работу. Коробки были тут же распакованы, картонки отброшены, и наконец я увидела благородные отблески полированного красного дерева.

Стол даже в разобранном виде казался прекрасным. Весело щебетал обожавший гостей попугай Дон Карлос, и я уже собралась развлекать мастера светскими разговорами, как вдруг задний карман его джинсов залился настойчивым мелодичным звоном. Парень выхватил телефон, и лицо его, прежде спокойное, мгновенно исказилось. Губы изогнулись в тонкую болезненную дугу, а глаза заблестели близкими слезами.

– Да, это я, – отрывисто бросил он в трубку. – Да, я уже купил билет… Нет, я приеду… Не отговаривай, приеду обязательно… мне нужно… Что нужно? А как ты думаешь? Мне нужно с тобой поговорить. А ты не понимаешь, о чём? Мы с тобой вместе уже три года, и я оказываюсь последним, кто узнаёт, что ты выходишь за другого.

Говорил он это негромко и быстро, стараясь не привлекать внимания. Но в комнате стояла тишина, нарушаемая только робким попискиванием попугая, и я слышала речь мастера всю до последнего слова.

– Нет, я должен с тобой поговорить. Хочу понять, чем этот чувак лучше меня. Почему ты его выбрала. Мы с тобой знакомы с детства, я тебя на руках носил, пылинки сдувал. Я должен понять, что сделал не так. Почему ты выбрала не меня, а этого придурка. Чем он лучше?

Голос парня не дрожал, боль его уже настоялась и обрела режущую ясность алмаза. Все слова были давно выстраданы и теперь вылетали из него, как очереди из пулемёта. Со стороны это звучало жутко. Белый, почти монотонный негромкий голос, без модуляций и экстатических всхлипов. Это голос чистого страдания, которому не нужно ничего театрального, чтобы выразить себя.

Мастер рвал в клочья последние куски пенопласта, в который были упакованы детали столешницы. Пенопласт легчайшими хлопьями разлетался по комнате, точно лебединые перья. Тёмные, густо и сочно поблёскивающие детали стола обнажались и укладывались у стенки. Парень, удерживая телефон щекой и плечом, всё тем же негромким, но ясным голосом продолжал говорить, а руками стремительно производил все необходимые манипуляции.

– Я столько лет тебя обожал, – говорил он, – ты была для меня всем на свете. Невестой, сестрой, матерью, другом, дочерью, если хочешь. Я всё для тебя сделал. Дом бросил, уехал в Москву, только чтобы заработать нам на нормальную жизнь. Три года каждый день мечтал, как мы с тобой будем воспитывать наших детей, водить их в садик, как вместе с ними станем гулять. Мы же давно решили, что детей у нас будет трое: два мальчика и девочка. Я уже знал, как мы их назовём. А ты решила выйти за другого… Нет, я приеду, я хочу понять…

Он говорил так, будто рядом никого не было. Разыгрывать передо мной сцену парень явно не собирался, но в тот момент для него никого не существовало, кроме той далёкой неизвестной мне девушки. Я смутилась и вышла в соседнюю комнату, но его тихий голос не заглушали даже стены.

– Я работал как проклятый, только чтобы тебе было хорошо. Откладывал каждую копейку, жрал чёрт знает что, лишь бы тебя порадовать. Помнишь, как я спустил всю зарплату, чтобы сводить тебя в Большой театр? Ты же хотела в Большой, и неважно, сколько это стоило. Только бы тебе было хорошо. Я просто хочу понять, что я сделал не так. Чем он лучше меня?

Парень собирал столешницу почти вслепую. Его руки летали над грудой красноватых дощечек, точно руки молоденького солдатика, собирающего автомат на время с завязанными глазами. Его ярость и страсть сконцентрировались в голосе. Я бродила по комнате и пыталась представить девушку, которая стала причиной такой любви. Мерещилась какая-то пышногрудая блондинка с ярко накрашенным губами и хитрованским выражением раскосых глаз. Скорее всего, это несправедливо, ведь я слышала только одну сторону. Обвинять незнакомку мне было совершенно не в чем, но всё-таки я её обвиняла. Всё моё сочувствие – на стороне отчаявшегося парнишки.

Я вышла на балкон и закурила. Здесь, в шуме машин, горячечный монолог из комнаты был уже почти не слышен. Я смотрела на купола ближайшей церкви, на тополя под окнами, мелодично позвякивающие трамваи и думала о человеческом одиночестве, о наших мечтах и тех счастливых больших семьях, которые собираются за круглыми столами и пьют красное вино. Они даже не подозревают, какое чудо им выпало.

Позади меня хлопнула дверь, на балконе появился парень. Телефон он по-прежнему держал в руке, жадно приникая к нему ухом. Бывшая подруга что-то говорила, он слушал и кусал губы. Парень умоляюще посмотрел на меня и глазами показал на сигаретную пачку. Я протянула ему сигарету и, ободряюще улыбнувшись, чиркнула зажигалкой. Он жадно затянулся и тут же закашлялся.

– Нет, ты послушай меня, – снова начал он, отвернувшись от меня на тесном балконе. – Я же что-то сделал не так, я же почему-то перестал тебе нравиться. Ты три года говорила, что любишь меня, что мы всегда будем вместе, что вот только немного денег заработаем и сразу поженимся. Я хочу понять, что случилось. Просто понять… нет, я не буду устраивать скандал… никто не будет на тебя кричать. Я просто хочу понять. Что изменилось? Как это могло случиться? Столько лет любила и вдруг разлюбила… Хорошо, пусть он лучше меня. Но я хочу понять, чем…

Я ушла в комнату и оттуда смотрела, как он мечется по балкону. На его красивом лице застыла маска страдания, и, казалось, он уже никогда не научится улыбаться.

Достав из шкафа бутылку коньяка, где оставалось всего несколько глотков, я налила напиток в тяжёлый бокал. Мастер вышел с балкона и, продолжая вжимать в ухо трубку, выхватил из моих рук бокал и выпил залпом.

– Я не пью! Я за рулём! – едва слышно прошептал он и глянул на меня с уже привычным отчаянием.

Я снова ласково улыбнулась.

– Да я же знаю его отлично! – снова заговорил он после паузы. – Он же ничего для тебя не сделал. Вообще ничего. Просто пальцем поманил, а ты побежала. Я хочу понять, почему ты выбрала именно его. Я бы понял, если бы это был какой-то реальный мужик. Но он… Не понимаю.

Парень снова прижал трубку плечом и продолжил соединять детали. Вот единственная ножка, покоящаяся на четырёх львиных лапах, вот летящая окружность столешницы. Среди белых пенных обломков упаковки стоял почти полностью собранный круглый стол.

– Всё, я больше не могу говорить. Приеду через два дня, жди. Нет, я всё равно приеду. Я должен с тобой поговорить… Да… Да… Нет… Всё, я кладу трубку.

Парень выключил телефон и сунул в карман.

– Вот здесь подпишите, пожалуйста, – буркнул он, не глядя мне в глаза, и протянул уведомление о доставке.

Пока я подписывалась, он стремительно собирал инструменты.

– Большое спасибо за этот стол, – неловко сказала я.

– Не за что, – бросил он, выскочил в коридор и тут же распахнул дверь на лестницу.

Я смотрела, как он несётся вниз с тяжёлой сумкой через плечо и, перегнувшись через перила, крикнула вслед:

– Половина женщин мира мечтают, чтобы их так любили!

Он поднял на меня страдающие глаза, махнул рукой и скрылся внизу.