– Здравствуйте! – на пороге стоял незнакомец. – А ведь это мой дом.

Зоя опустила сковородник, которым было замахнулась. Она жила здесь недавно, дом на отшибе, мало ли что. Только и вымолвила:

– Здрасьте, я Настя.

Самозванец спохватился, сдёрнул шапку – под ней клубились давно не чёсанные сиво-седые лохмы.

– Извините, не представился. Геннадий.

– Никакая я не Настя, а как меня зовут, тебя не касается. Буду ещё перед всяким…

Зоя потянула на себя дверь, но самозванец в последний момент исхитрился, просунул в щель грязную плоскую книжицу. Книжица оказалась паспортом.

– Загребинский район, село Загребино, Подлесная улица, дом 13, – прочитала она собственный адрес на замызганной странице.

С самого начала сердце подсказывало Зое: что-то неладно с этим домом, ещё и под номером 13. Купила дёшево, но этому имелось объяснение: в шиферной крыше зиял внушительный обугленный провал. Весной ударила молния, от пожара спас полуметровый земляной накат на чердаке. А ведь будь какой-нибудь отделочный китайский суперпластик – вспыхнула бы изба как спичка.

– Считай, это теперь ваш оберег, молния второй раз в одно место не бьёт, – довольный хозяин засовывал деньги за пазуху.

Зое бы тогда насторожиться. Но она уже с головой погрузилась в будущие расчёты: во сколько обойдётся крыша, общий ремонт, какие закупать материалы, где искать бригаду и прочее.

Но это сладкие хлопоты: Зоя давно мечтала о домике в деревне. Когда впервые сюда ехала, за мостиком, разделяющим районы, прочитала на указателе: «Загребинский рай…» Остальная часть таблички была погнута.

– У молодёжи руки чешутся, – соседка по автобусу кивнула на покалеченную железяку. – Маются, силушку окаянную некуда девать.

– У вас тут и правда рай? – пошутила Зоя.

– У нас-то? Раньше пожалуй что и был. Уходили, дверь прутиком подпирали. Я молоко на столбике для дачников оставляла. Заберут, взамен пустую банку оставят, под ней денежка. А как-то выхожу, денежки нет, и банка вдребезги. Ладно деньги, банку-то зачем разбивать? Инвентарь, лопаты и тяпки, запираем. Так что кончился рай в Загребине.

Суровость и неудобства сельской жизни Зою не пугали. Наоборот, испытала лёгкое разочарование, когда узнала, что в избу проведены газ и вода. В мечтах она подбрасывала в печь поленья, и её лицо озаряли рубиновые всполохи огня. Всовывала ноги в обрезки галош или валенок и бежала к колодцу в росяной траве или в розово-голубых сугробах.

Крутилось чёрное бревно, разматывалась тяжкая скрипучая цепь, далеко внизу в хрустальный дрожащий квадратик со звоном плюхалось ведро… Козочка в хлеву мекала, курочки пели песни, омлетик на завтрак посыпан огородной зеленью…

И вот идиллия рухнула. Всё это время некто Геннадий издали коварно наблюдал, как Зоя мечется электровеником, добывает, лается с работягами, делает из развалюхи конфетку. Выжидал, подлюга. И вот когда Зоя выдохнула, с удовлетворением окинула взглядом результаты своего труда, прошлась босиком по свежему ламинату и села пить чай у беленького пластикового окна, – тут-то и вырос на пороге со своей замусоленной книжицей.

Если бы явился только в виде обременения, как прописанное лицо, можно бы аннулировать прописку и пинком под зад. Но вслед за паспортом из кармана на свет божий явилась ещё более засаленная, протёртая на сгибах бумажка о приватизации: законное право на вторую долю дома!

Искать правду у законников Зое было бесполезно. Железобетонный суд в таких случаях вдруг становился необъяснимо жалостлив к таким вот, как Геннадий, к опустившимся бесполезным личностям. К отбросам общества. К балласту.

Зоя недавно сама, можно сказать, стала балластом: вышла на пенсию. Но какой же она балласт? Сорок безупречных лет пусть и на небольших, но на руководящих. Не хватало на домик в деревне – не погнушалась, взяла тряпку и пошла мыть полы в магазин. И сейчас до последнего на четвереньках будет ползать на своём куске земли.

У Зои и так-то был замкнутый, своевольный характер, а с годами закостенел, приобрёл черты нелюдимости. Ну и пускай. Хоть с возрастом она может позволить себе роскошь быть самой собой? Считаете её поведение гордячеством, чёрствостью, старческим хамством? Да хоть горшком обзывайте, только в печку не ставьте.

Риелтор пообещал, что со временем выбьет с хозяина деньги за сокрытие брата-собственника. Всё утрясётся и устаканится, Зоя. Главное, Зоя, не нервничай и философски смотри на вещи. Вот ты в интернете покупаешь вещь – а она с дефектом. И здесь то же самое.

Наконец подходящее определение для проходимца найдено: человеческий дефект. Хромоногая погрешность. Ходячее недоразумение.

…Кукушка прокуковала девять, по телевизору началась программа «Время».

– Переспать бы где, хозяюшка, – напомнил о себе проходимец. Всё это время он сидел сгорбившись у двери, покашливал, тискал шапку.

– А где место найдёшь, там тебе и конура! – крикнула из горницы Зоя и прибавила звук телевизора.

Среди ночи поняла, что не уснёт. Вскочила, в сердцах сорвала с гвоздя старую телогрейку, запулила за печь. Вот тебе матрас, вместо подушки шапка, а укрывайся чем хошь. Сладких тебе снов, постель стекловатой.

Утром первым делом протянула в закутке бельевую верёвку с занавеской – чтобы глаза не видели. Швыряла на кухне горшки и кастрюли – сердце кипело.

И стали они жить да поживать. Квартирант вёл себя тише воды. Свёл своё присутствие до минимума, лишний раз на глаза не попадался. Что-то у себя копошился, ел из кулачка всухомятку. Потом освоился, протоптал дорожку в магазин, продавщица Фиска его привечала.

Варил суп с дошираком и колбасой. Привёз из города раскладушку и два постельных комплекта. Чистил снег, которого насыпало – верхушек заборов не видно.

Взял опеку над птичками. Пичужки зябли, попискивали, скакали в поисках пропитания. Вырезал из пластиковых бутылок кормушки, насыпал крупу, вешал на берёзах во дворе. Слезая, каждый раз сообщал: «Вот ещё за птичек один грех с меня спишется».

– Угольками на том свете тебе спишется, – Зоя не лезла за словом в карман. Бесил её квартирант, псих брал, прямо бы взяла и треснула сковородником по сивой башке. – Чёрт, взялся на мою голову, про грехи вспомнил.

Был, был у Генки давний грех – не прочь опрокинуть рюмочку. До того доопрокидывался, что потерял семью и работу. А так-то безотказный был работник, руки росли из положенного места. Почему-то именно на таких водка, как ласковая баба, глаз положит, облюбует, прильнёт – не отдерёшь.

Дошёл до того, что начал промышлять по огородным домикам. Хотя чем там нынче поживиться, дырявой лейкой? Ржавым ведром? Брёл, значит, гонимый жаждой и азартом охотника, по садовому обществу.

Приметил покосившуюся избушку, на крыше будто взбит холм пышнейшего голубого холлофайбера. Сорвал с оконца кусок фанеры – смешные люди, ещё бы картоном забили! С трудом пролез в сухую полутьму, только начал зыркать по сторонам – над головой ухнуло и осело тушей. И тишина. И темнота, холод, тяжесть со всех сторон сразу – ни рукой, ни ногой. Снег в глазах, в носу, во рту. Генка застонал.

Пролежал он в снежной могиле десять часов – и это было чудо. Второе чудо, что неподалёку чистила теплицу старушка.

Она Генку не видела, а просто хотела по-соседски обрадовать хозяина: мол, у тебя крыша обвалилась. Телефон не ловил, и она черепашкой поползла к домику сторожа. У соседа в городе были гости, и он сказал: «А и фиг ли с ней, с крышей».

И приехал бы весной, и раскопал скрюченный трупик. Но Генкин ангел определённо трепыхался где-то поблизости. Гости услышали про огород и потребовали продолжения банкета на природе. А пока жарились шашлыки, взялись за лопаты – и откопали белого как лунь Генку. У которого только ногу и отрезали, хирург сказал: «Везунчик, легко отделался».

Генка пробыл на том свете десять часов и мог в подробностях рассказать, что человек при этом чувствует. Но рассказывать не хотелось, и пить не хотелось. Ледяная водка ассоциировалась со жгучим, царапающим, набившимся в рот снегом.

Чем больше Генка узнавал людей, тем больше ему нравились собаки. Его вообще тянуло к живности. Обитал он в тёплом вагончике на стройке, которую сторожил за крышу над головой. Это ночью, а днём решил заняться передержкой потерявшихся домашних питомцев. Это он так считал, что передержка, а хозяева кричали: воровство!

Да Генка, если хотите, спасал их от верной гибели под колёсами, от голода и холода, от жестоких мальчишек! Ведь эти декоративные, игрушечные кошки и собаки – скотина избалованная, доверчивая, мозгов с фасолинку.

Он их уносил за пазухой в бытовку и внимательно изучал объявления в газетах и на столбах: «Пропал Джек. Нашедшего отблагодарим», «Потерялась Муся, любое вознаграждение…»

Бизнес процветал до тех пор, пока один кошковладелец не обвинил Генку в хищении. И сделал соответствующий вывод с занесением в табло, так что Генка некоторое время ходил с фонарём под глазом. Что ещё раз доказывает истину: ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным.

Пенсию платили копеечную, а есть хотелось. Пришлось пробовать себя на более опасном, членовредительском поприще. Генка выбирал торговые центры побогаче и неудачно падал на свежевымытых мраморных полах – там, где раззявы уборщицы забывали выставлять жёлтые предупреждающие треугольники. Падал аккуратно, в крайнем случае вывих или ушиб.

Однажды, правда, в супермаркете по-настоящему поскользнулся на мокрой лестнице, кубарем загремел и получил открытый перелом кисти. Но пострадал не напрасно: и с супермаркета слупил щедрые отступные, и в больнице месяц провалялся на чистых простынях и казённой пище.

– Ах ты гад! – охнула Зоя. – То-то, смотрю, твоя физия мне знакома. Вот по чьей милости меня премии лишили. Ведь это я тогда мыла полы.

Пока Генка лежал в больнице, к нему приходил социальный юрист: помог составить претензии к магазину. Он-то и копнул, разворошил Генкино житьё-бытьё: как остался без крыши над головой, имеются ли родственники?

Был, был родительский дом в дальнем Загребинском районе, и, по слухам, родной брательник, приспособил дом под дачу. Генка не претендовал, согласен был на скромную часть наследства в денежном эквиваленте.

Написали брату, ответ пришёл быстро. В письме ни полсловечка, только вложена бумажка о приватизации второй доли на Генкино имя. Он-то думал, что документ давно утерян, а вместе с ним и права.

На Крещение ударили лютые морозы – как говорили в Загребине, хоть на нос колпачок натягивай. В районе пропало электричество. Даже старушки бойко оперировали модными словечками «блэкаут» и «шатдаун». Село сидело при свечах – вот так из двадцать первого века людей вышвырнуло на сто лет назад.

Будь Зоя одна, пришлось бы туго: газа нет, воды нет. Постоялец, откуда взялось, переложил дымоход в давно умершей печке – хоть с дымком, а топилась.

Скважина была, но что от неё толку без электронасоса? На родник за шесть километров с санками-волокушами и флягой не находишься. Так он в сарае раскопал железяки, шланги – набросал чертёж и смастерил помпу. С двух сторон начали давить на ручки – и пошла водичка, пошла родимая: сначала коричневая, с комками, потом мутная, а потом и прозрачная! Так к ним пол-Загребина с вёдрами в очереди выстроились, хвалили Генкины золотые руки, а громче всех Фиска-продавщица.

И валежник сам себя не принесёт. Вместе впрягались в санки, бродили по лесу, раскапывали упавшие дерева.

Постоялец косился на румяную Зою с пушистыми от инея, выбившимися из-под платка волосами. В такт взмахам топора приговаривал:
– Эх, жисть кубекова, обнять бы, да некого!

– Я те обниму, – обещала Зоя. – Я тебе так обниму, что бока будут год чесаться.

Но это она говорила для порядка: мужикам ведь только волю дай. Их нужно в чёрном теле держать, а то много о себе понимать будут. Фиска изнывала, ложилась пышной грудью на прилавок: «А вы как спите, рядышком али поврозь?» Много будешь знать – худо будешь спать.

А пока что Зое сон четвёртую неделю не шёл. Среди ночи кралась на кухню, вынимала из печурки спрятанные деньги. Подсвечивая телефоном, снова и снова пересчитывала. Там была ровно половина суммы, в которую Зое обошёлся домик. Она не ждала, что Генкин брат так быстро расплатится.

А хорошо иметь живую душу рядом. Когда покалякать, когда помолчать. Ну, уйдёт постоялец к той же Фиске. У неё гостеприимные ворота вечно нараспашку – и не только уличные, а и те, что, прости господи, под юбкой.

Уйдёт Геннадий – и будто четвёртой стены лишится изба. Которую, между прочим, он запланировал весной утеплить и обшить сайдингом.

– Я от брательника эсэмэску получил, – сообщил Генка за завтраком. – Пишет, деньги выслал. Давно уже выслал, месяц назад…

Зоя положила ложку, молча встала и ушла на кухню. Вернулась с перетянутой резинкой пачечкой, положила за его тарелкой. Генка вытер руки о полотенце и пересчитал. Нахмурившись, сказал:
– Тут не только на сайдинг, тут на пару заанненских козочек хватит. В соседней деревне продают. Удойные, и молоко не пахнет. И на машину «Ниву» останется.

– Добавку положить? – спросила Зоя.

И оба стали есть кашу дальше, стуча ложками.